Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

Жимин сунул мне в руку плоскую флягу. Я глотнул, потом ещё и ещё, и вкуса не почувствовал вовсе. Потом от живота поднялось тепло, я закашлялся, глотнул ещё немного, и только теперь горло обожгло по-настоящему, а в нос ударило дубовой бочкой.

— Для разогрева, — сказал Санька и забрал флягу. — Ты не дышал. Секунд пятнадцать.

— Он тоже.

— Это, конечно, утешает.

Тех, кто во льду, не трогать: вот почему на трупах нет следов зубов. Кто не знает двадцать девятой главы, того отпустят, как Пашу. Кто знает и снимет замок, тот себя и обнаружит.

Зверь не стерёг. Зверь проверял.

Погнали снегоходы дальше, выбираясь из этих торосов ещё минут тридцать, и у нас получилось. Выехали на ровный лёд, поставили машины клином и сели между ними, спиной к ветру. Чай в термосе, налитый утром в ангаре, остыл до едва тёплого, и Санька пил из крышки маленькими глотками, держа её обеими руками. Я подтянул шарф к подбородку и каждые десять минут бросал щуп в темноту. Три гладких места были так далеко, что я больше не чувствовал их.

Солнце вылезло поздно, около десяти, низкое и жёлтое, и пошло вдоль края льда, почти не поднимаясь. Тени от снегоходов легли метров на сорок. Санька спал сидя, привалившись к гусенице, будить не стал, пока сам не огляделся.

Всю ночь ветер тянул в одну сторону, ровно, без порывов. Я встал, размял ноги и повернулся к нему лицом. За ровным льдом залива стояла гора, белая, с языками старых лавин по склону, и снежная взвесь стекала с неё. Зверь этой ночью поворачивался к ветру. Значит, к горе.

Склон я узнал почти сразу. Я видел его чужими глазами, сквозь снег на очках, с руля Пашиного снегохода: отсюда три года назад друг уходил от лавины поперёк, на полном газу. Обведённый крест с его подписью вывел нас ровно туда, где работала экспедиция. Пришли они, похоже, через зачёркнутый, а уходили отсюда. Почему не тем же путём, я отметил и отложил. До подножия по ровному льду оставалось километра три.

Я прошёлся по округе: звериные следы нашлись метрах в тридцати левее. Они начинались от торосов и шли через залив к горе, прямо, ни разу не вильнув, глубокие, с проломами в насте там, где ложились костяшки здоровенных передних лап. Зверь прошёл здесь задолго до нас, и щупом я его ночью уже не застал.

На склоне в нескольких местах поднимался пар. Тонкие белые нитки тянулись вверх и тут же ложились по ветру, вниз, к заливу. На мерзлоте пар бывает только над тёплой водой. Я прошёлся щупом по заливу на всю длину, куда доставал: пусто, ни глади, ни живого.

Я растолкал Саньку. Он сел, потёр лицо рукавицей и долго смотрел на гору, ничего не спрашивая. Источник у него за ночь поднялся почти до двух третей. До следов мы дошли пешком. Санька пошёл по ним дальше ещё метров на двадцать и вдруг встал.

— Игорь, тут лунка.

Круглая, с тарелку, края изрублены не ледорубом, а пешнёй. Сверху её затянуло новым льдом, мутным, без единой снежинки. Санька присел, стукнул по нему рукоятью ножа, и лёд треснул.

— В ладонь толщиной, — сказал он. — При таком морозе это полсуток, не больше.

Лунку рубили вчера.

Человечьих следов вокруг не нашлось: лёгкий след ветер заметает за ночь, это звериные он не осилил. Паша говорил, что колоний и зимовий тут нет. А рыбу ловят. Напротив «Мирного» в отцовской таблице стояло карандашом одно слово: «жилой».

Мы завели снегоходы и поехали к склону, по звериным следам.

У подножия снегоходы пришлось оставить. Лавины годами сносили сюда снег пополам со льдом, и вынос лежал глыбами с сарай, гусенице между ними не пройти. Дальше пошли пешком, по следам, а над следами, метрах в двухстах вверх по склону, стоял пар.

Шагов через сто на меня надавило.

Сверху, прямо на верхний слой, мягко, как ладонь на затылок: безопасно, тепло, отдохни здесь. Эта мысль пыталась укорениться, но у неё не получалось, она съезжала. Я остановился, чтобы разглядеть, как она сделана. Ни канала, ни человека за ней я не нашёл. Её поставили на место, как ставят вешку: кусок склона прошит, и всякий, кто в него входит, получает на верхний слой одно и то же.

Санька не замечал ничего. Вернее, замечал и думал, что это его мысли. Я заглянул к парню в верхний слой: пар, тёплые источники, полигон, после зачёта все туда, там мелко. Чужой пласт на наживку отозвался.

Парень свернул со следов зверя прямо на пар, на ходу расстёгивая ворот.

— Сань, стой!

Поздно.

Наст под ним просел. Хруст. Санька ушёл вниз по грудь, и из пролома рвануло паром.

Я лёг на снег. Дотянулся. Взял за ворот. Рывок. Не идёт. Второй рывок, и он пошёл.

Санька выполз на животе. Вода в промоине стояла ему по пояс, тёплая только по сравнению с морозом, градусов двадцать, в такой не отсидишься. Ловушка не убивала, убивал мороз. Куртка на Саньке схватилась коркой всего за минуту, рукава встали колом, пальцы перестали гнуться. Он попробовал согнать воду с одежды своей школой и успел только с рукава: остальное уже стало льдом, а лёд его школе не даётся.

— Т-тёплая, — сказал Саша, стуча зубами. — Зря вылезал.

— Зря залезал.

Он посмотрел вниз, в промоину, где ещё ходила пузырями вода.

— Тут же всегда мелко было, — сказал парень сам себе.

Здесь он не был ни разу.

Пока Жимин поднимался, я прошёлся щупом по ловушке, всё ещё норовившей закрепиться в моей голове. Сверху мост ничем не отличался от наста вокруг, только снизу его годами подъедал пар, а держался он на прошивке. Два стежка: мост держать, пока не наступят, и наживку класть на всякого, кто войдёт. Тот же порядок и тот же ровный нахлёст без узлов, что ночью на звере. Рука одна.

Нас не ловили. Нас вели.

Другого тепла, кроме пара на склоне, вокруг не нашлось бы и за день пути, и это тоже входило в задачу. Я взял Саньку за ворот и потащил вверх.

— Давай тут посидим, — Санька упёрся пятками в наст. — Тут тепло.

Выше по склону я заметил нахоженную тропу.