Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

– Жизнь, теснящаяся за каждым запертым порогом – в миллионах вращающихся миров, да, в миллионах несущихся сквозь бездну вселенных; налегающая на двери, выламывающая их, затапливающая всё вокруг, вытесняющая тех обитателей, что считали себя в такой безопасности.

– А эти… эти… – голос внезапно понизился на целую октаву, стал густым, вибрирующе-гулким, – …уже переступили Порог… уже вошли в Дом Человека… а он даже не подозревает, что двери его давно сорваны с петель! Там… существа из металла… чьи мозги – мыслящие кристаллы… существа, пьющие силу самого Солнца… и чья кровь из молний!

– Солнце! Солнце! – вскричал он. – В нём их слабость!

Голос сорвался на пронзительный крик.

– Возвращайтесь в город! Возвращайтесь в город! Гудвин! Дрейк! Они не неуязвимы! Нет! Солнце… поразите Солнцем!.. Идите в город… они не неуязвимы… Хранитель Конусов… Конусы, которые… Хранитель Конусов… а-а-а… а-а…

Мы невольно отшатнулись. Из едва разомкнутых, почти неподвижных губ на застывшем лице вдруг вырвался взрыв смеха – безумного, издевательского, жуткого.

– Уязвимы… ибо и они подвластны Закону… так же, как и мы!.. Хранитель Конусов!..

– Берегите Рут!.. – с усилием выдохнул он.

Лёгкая дрожь пробежала по его телу. Губы медленно сомкнулись.

– Мартин!.. Брат!.. – всхлипнула Рут.

Я просунул руку под его рубашку и приложил ладонь к груди. Сердце билось медленно, но ровно, с какой-то упрямой, несокрушимой силой, словно вся жизненная энергия собралась в нём, как гарнизон в осаждённой крепости. Но самого Вентнора, сознания, которое было Вентнором, здесь уже не было. Оно вновь ушло в ту внутреннюю пустоту, о которой он говорил, – в одиночество чувствующей частицы, затерянной в бездне. Последняя нить, связывавшая его с нами, оборвалась. Теперь он был отделён от нас столь же безвозвратно, словно и вправду находился за пределами пространства.

И мы с Дрейком – бледные, с побелевшими губами – пристально вглядывались в наполненные страхом глаза друг друга. Никто не находил в себе сил первым нарушить тишину, и лишь приглушённые рыдания Рут были единственной живой душой этой тишины.

Своеобразная способность человеческого разума так легко укрываться в убежище обыденности после или даже во время какого-либо почти невыносимого кризиса долгое время казалась мне одним из самых интересных феноменов нашей психологии. Разумеется, это инстинктивно защитная привычка, выработанная по тем же самым причинам, что дали животным их защитную окраску – скажем, полосы зебры и тигра, так хитро сливающиеся с полосами и пятнами теней в кустарнике и джунглях, или напоминающие веточки и листья форма и расцветка некоторых насекомых; по сути, весь тот же естественный камуфляж, лёгший в основу искусства маскировки, достигшего поразительного развития во время недавней войны.

Подобно диким животным, человеческий разум движется по джунглям – по джунглям жизни, – идя тропами, протоптанными мыслями бесчисленных поколений наших предков на их пути от рождения к смерти. Эти тропы, образно и буквально, окаймлены и заслонены кустами и деревьями, посаженными и взращёнными самим человеком, – убежищами привычного, знакомого, устоявшегося. По этим наследственным тропам, за этими оградами обычаев человек движется скрытно и безопасно, словно дикий зверь в привычной ему среде, – или, во всяком случае, так ему кажется.[18]

За их пределами лежат пустыни и сады неведомого, а узкие человеческие тропы – лишь едва заметные заячьи тропки в беспредельной чаще. Но для человека это – дом!

Вот почему, едва выйдя на открытое место, где откровение обрушивается всей своей силой, едва пережив бурю чувств или испытание, требующее напряжения всех сил, человек спешит обратно, в укрытие очевидного; в привычной умственной среде, не требующей от него ни малейшей затраты душевных сил или самостоятельной мысли, он снова обретает уверенность, необходимую для того, чтобы однажды вновь выйти навстречу неведомому.

Прошу прощения за это отступление. Я записал его потому, что помню: когда Дрейк наконец нарушил тишину, сгустившуюся после того, как угас этот тихий, едва слышный голос, именно эти мысли впервые пришли мне в голову.

Решительным шагом он подошёл к плачущей девушке, и в его голосе прозвучала резкость, которая сперва меня возмутила – пока я не понял, чего он добивается.

– Вставай, Рут! – приказал он. – Он уже приходил в себя однажды – придёт и ещё раз. А теперь оставь его в покое и помоги нам приготовить что-нибудь поесть. Я голоден.

Она посмотрела на него с недоверием, в ней закипало негодование.

– Есть?! – воскликнула она. – И ты ещё можешь думать о еде?!

– Ещё как могу – и думаю, – бодро ответил он. – Давай. Надо найти в этой ситуации хоть что-нибудь хорошее.

– Рут, – мягко вмешался я, – если мы хотим хоть чем-нибудь помочь ему, нам придётся немного позаботиться и о себе. Тебе нужно поесть – а потом отдохнуть.

– Слезами горю не поможешь, – заметил Дрейк еще бодрее. – Я этому научился на фронте: там мы дошли до того, что требовали еды даже тогда, когда парней, которые должны были её принести, перемешивало с этой самой едой!

Она убрала голову Вентнора со своих колен, уложила ее на шелковую ткань и встала, сверкая глазами и сжимая маленькие кулачки, словно собираясь его ударить.

– Ах ты… скотина! – прошептала она. – А я думала… я думала… О, как я тебя ненавижу!

– Вот так лучше, – произнёс Дик и улыбнулся ей. – Давай, ударь меня, если хочешь. Чем сильнее разозлишься, тем лучше себя почувствуешь.

На мгновение мне показалось, что она и в самом деле собирается последовать его совету; но затем гнев её прошёл.

– Спасибо, Дик, – тихо сказала она.

Пока я сидел, изучая состояние Вентнора, они приготовили нехитрую еду из наших запасов, вскипятили чай на спиртовке, набрав воды из журчащего неподалёку источника; и в этих самых обыденных занятиях я видел спасение для Рут от того напряжения, что так долго вызывали в нас все те ненормальности, окружавшие нас. К своему удивлению, я обнаружил, что тоже голоден; Дрейк, судя по всему, испытывал то же самое. И с глубоким облегчением я наблюдал, как Рут, пусть и понемногу, но тоже ест и пьёт.

Казалось, вокруг неё витало что-то неземное, неуловимое и тревожное. Не странный ли, необычайно прозрачный свет создавал такое впечатление? Я всмотрелся в неё и понял, что дело не в нём: