Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит
Я ясно видел, как она борется с этим состоянием, отгоняет его, не даёт ему завладеть собой. Побелевшими губами она подняла голову и встретилась со мной взглядом. И в её глазах я прочёл одновременно ужас и… стыд.
Я понял: как бы мучительно это ни было для неё, настало время вопросов.
– Рут, – сказал я, – думаю, не стоит напоминать тебе, в каком положении мы оказались. Любой факт, любая крупица сведений, которые нам удастся добыть, сейчас чрезвычайно важны: от них зависит, сумеем ли мы понять, что нам делать дальше.
– Я повторю вопрос твоего брата: что Норхала с тобой сделала? И что произошло, когда ты парила перед Диском?
Живой интерес, вспыхнувший в глазах Дрейка при этих словах, сменился изумлением: Рут отшатнулась, словно от удара.
– Ничего, – прошептала она, а затем с вызовом добавила: – Ничего. Я не понимаю, о чём ты говоришь.
– Рут! – произнёс я резко, находясь в полном замешательстве. – Ты ведь знаешь. Ты должна рассказать нам – если не ради нас, то ради него. – Я указал на Вентнора.
Она глубоко вздохнула.
– Ты прав… конечно, – неуверенно сказала она. – Просто я… я думала, что, может быть, сумею сама с этим справиться. Но ты должен знать… во мне есть… какая-то скверна.
– Скверна! – воскликнул я и поймал в стремительном взгляде Дрейка отзвук собственного страха за её рассудок.
– Да, – уже спокойнее сказала она. – Что-то новое, чуждое, поселившееся в моём сердце, в мозгу, в душе; оно пришло ко мне от Норхалы, когда мы вместе путешествовали на летящем кубе, а затем… он… запечатлел его во мне, когда я была в… – она снова залилась краской и прошептала: – в его объятиях.
И пока мы недоверчиво смотрели на нее, она продолжила:
– Оно заставляет меня забыть вас обоих… Мартина… весь мир, известный мне; тянет прочь от вас, от всего… туда, где ничто не тревожит, где можно плыть в безбрежном покое, исполненном упорядоченного, почти экстатического блаженства. И, Боже мой, как же отчаянно мне хочется поддаться этому зову!
– Впервые я услышала его шёпот, – продолжила она, торопливо переводя дух, – от Норхалы, когда она обняла меня. Он шептал, а потом словно отделился от неё и покрыл меня – как… как некое вещество, с головы до ног. Это была тишина и умиротворение, в которых таилось счастье – совершенно безмятежное и совершенно безудержное.
– Мне казалось, что я стою на пороге неведомого блаженства, а вся прежняя жизнь – лишь сон; и вы все – даже Мартин – всего лишь сны внутри сна. Вы были… нереальны. И вам не было… никакого дела до меня, и мне – до вас!
– Гипноз, – пробормотал Дрейк, когда она замолчала.
– Нет, – она услышала его предположение и покачала головой. – Нет, это было нечто большее. Это ощущение становилось всё сильнее… всё глубже проникало в меня. Я трепетала от него. Я ничего не помню о той поездке, ничего не видела – кроме одного мгновения, когда сквозь окружавшие меня покой и умиротворение пробилось предчувствие беды: Мартину грозила опасность. Я вырвалась из этого оцепенения и увидела, как он схватил Норхалу, а в её взгляде разглядела смертельную угрозу.
– И я спасла его – и снова забыла. А потом, когда я увидела это прекрасное, пылающее Существо… я не почувствовала ни ужаса, ни страха – только огромное… ликующее… предвкушение, словно… словно… – Она запнулась, опустила голову и, не закончив фразы, прошептала: – А когда оно подняло меня, это было так, словно я наконец выбралась из бесконечного чёрного океана отчаяния под яркое солнце рая!
– Рут! – воскликнул Дрейк.
В его голосе прозвучало такое потрясённое изумление, что Рут невольно вздрогнула.
– Подожди, – сказала она и подняла маленькую дрожащую руку. – Ты спросил – теперь ты должен выслушать.
На мгновение она замолчала; а когда заговорила вновь, голос её стал тихим, странно ритмичным, а взгляд – отрешённым.
– Я была свободна – свободна от уз всех человеческих чувств: от страха и печали, от любви и ненависти; свободна даже от надежды – ибо на что было надеяться, когда всё желанное уже принадлежало мне? Я стала первозданной; слилась с вечным, и всё же совершенно ясно сознавала: я – это я!
– Казалось, будто я была сияющей тенью звезды, плывущей по глади какого-то тихого, скрытого в лесу пруда; словно была лёгким ветерком, танцующим над вершинами гор; туманом, клубящимся в безмолвном ущелье; мерцающим копьём полярного сияния, пульсирующим в высоких безлюдных просторах. И звучала музыка – странная, чудесная и жуткая, но не жуткая для меня, ведь я была её частью; величественные аккорды и переливчатые мелодии, звучавшие, словно гроздья маленьких звенящих звёзд, и гармонии, подобные самому голосу бесконечного закона, сглаживающего в себе все диссонансы. И всё – всё было настолько упорядоченным, настолько… настолько математическим – бесстрастным, но при этом полным восторга!
– Из того, что держало меня, из его многоцветных огней исходила необъяснимая пульсирующая сущность жизни –поток нечеловеческой энергии, в котором я купалась. И казалось, будто эта энергия… пересобирает… меня, придаёт мне всё более тесное единство с первозданными силами, окончательно превращает меня в часть их мира.
– Я чувствовала, как касаются, ласкают меня маленькие щупальца… а потом раздались выстрелы! Пробуждение было… ужасным, словно мучительное спасение из пучины, где я тонула. Я увидела Мартина… сражённого! Я стряхнула с себя… чары, разорвала их. И, о Уолтер… Дик… это было больно… так больно… и за то короткое мгновение, пока я бежала к нему, казалось… казалось, будто из мира, где не было ни хаоса, ни печали, ни сомнений – из ритмичного, гармоничного мира света и музыки – я вынырнула… вынырнула в мир, похожий на чёрную, грязную кухню!
– И она всё ещё здесь! – её голос сорвался на истерический крик. – Она всё ещё во мне – эта скверна; шепчет, шепчет, зовёт меня прочь от вас, от Мартина, от всего человеческого; велит мне отдаться, покориться, отречься от своей человечности ради… ради чего? И… зачем? Ах, это-то я знаю!
– Её печать! – зарыдала она. – Нет… его печать! Чужеродное сознание,