Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

Уничтожить этот Город, представлявший собой один огромный, живой магнит, притягивающий к себе магнитную жизнь Земли и Солнца и питающийся ею!

Грохот стал чудовищным, оглушающим – словно закованные в броню боги ревели, скрещивая мечи в сотне Вальхалл; словно гремели боевые барабаны воюющей вселенной; словно сталкивались и обрушивали друг на друга удары враждующих солнц!

И весь Город пульсировал, бился в гигантском ритме жизни – питался жизнью и упивался ею! Я почувствовал, как это биение становится моим собственным; я вторил ему, пульсировал с ним в едином ритме. Я увидел, что всё моё тело очерчено пламенем, что вокруг меня разгорается сияющий нимб!

Он сиял всё ярче и ярче, разбрасывая огненные стрелы, точно залпы митральезы! Меня охватило непреодолимое желание последовать за этим пламенем – броситься вслед за ним, в хаос молний и грохота, в который превратился кратер!

Сквозь этот хаос мне показалось, будто я вижу парящую Норхалу, объятую потоком бушующего пламени! Я попытался окликнуть её. Рядом со мной обмяк Дрейк; он лежал, пылая, у моих ног, на узком уступе!

В моей голове раздался рев – громче, намного громче того, что бил по моим ушам. Что-то тянуло меня наружу, вырывая из собственного тела и увлекая в немыслимые глубины тьмы! Что-то уносило меня всё дальше, в те ледяные бездны пространства, что были способны погасить объявшие меня огни – огни, частью которых я становился!

Я почувствовал, как устремляюсь наружу – всё дальше и дальше, наружу, в… небытие!

Я находился в неизмеримых глубинах бесконечности. Я стремительно удалялся из слепого сердца небытия. Эоны за эонами я мчался прочь от него – навстречу свету. И ещё эоны за эонами мне предстояло лететь, прежде чем я достигну хотя бы самых слабых отблесков света. Одинокий, мыслящий атом, я рассекал безмолвные, безграничные глубины.

Как долго я был заключён в этом слепом, лишённом границ сердце, я не знал – бесчисленные столетия, неисчислимые века. Рождались солнца, жизнь выходила из первозданного хаоса вращавшихся вокруг них миров, достигала своего расцвета и угасала; миры умирали; солнца, породившие их, чернели; и рождались новые солнца, новые миры. А я всё так же неуклонно мчался – к свету; до этого света по-прежнему оставались неисчислимые эоны.

Я мчался сквозь беспредельность. В неисчислимых эонах от меня, я знал, находились ближайшие волны звёздных морей, разбивавшиеся о вневременной, предельный рубеж, сквозь который я летел. Внутри звёздных морей работал станок Судьбы; к производимому им плетению я и стремился, жаждая вновь занять в нём своё место, соединиться с себе подобными, вплестись вместе с ними в ту ткань жизни, находившуюся на эоны и эоны дальше того небытия, сквозь которое я летел.

В эонах под собою я, казалось, видел этот работающий станок – ткущий туманности, солнца, планеты, жизни людей и животных, растений, металла и камня. Далеко подо мной, в глубине эонов, неустанно ткал станок Судьбы.

Я летел целую вечность – крошечная частица в слепящей черноте – силясь разгадать руны, которые предстояло прочесть, устремляясь к свету, ибо только при его помощи их можно было расшифровать. Чернота становилась всё менее густой. До меня донёсся звук – пронзительный, странный, словно само Творение обрело голос! В нём, казалось, одновременно звучали и песнь рождения, и погребальный гимн сотворённого; зло и добро сливались в одной-единственной ноте, красота и уродство, порядок и бесформенный хаос.

Я узнал в нём голос этого огромного станка.

Чернота рассеялась и исчезла. Я мчался сквозь пульсирующее море света – космическая искра, затерянная среди великолепия, вознесённая в объятиях могущества. Всё ближе звучал станок, к которому я устремлялся, страстно желая вновь влиться в его плетение.

Вокруг меня роились гудящие сонмы солнц. Звёзды, словно огни огромных факелов в каком-то необъятном замкнутом пространстве, проносились мимо меня; далеко позади они мерцали, исчезая в бездонной дали. Я проник в станок и стал сияющей нитью в его тканом полотне.

Я достиг цели; преодолел эоны черноты; вернулся из слепого сердца небытия. Мне предстояло кое-что сделать; что-то пробудить; инертную, тяжёлую, как свинец, массу, которую я должен был оживить, наполнить лёгкостью, заставить засиять.

Ей был… я сам! Механизм, посредством которого мне предстояло действовать; то, что давало мне возможность выражать себя в известном мне мире; моё тело!

Я заметался внутри этой инертной массы – крошечное, сознающее себя пламя, пульсирующее здесь, вспыхивающее там. Масса, являвшаяся моим телом, начала шевелиться.

Обретение сознания принесло мучительные боли – судороги пробуждения, огненные корчи физического отклика, словно тело пронзали раскалённые гвозди! Я слился с этим экстазом мучения.

Затем устало открыл глаза; каждое движение давалось болезненно, а силы были на исходе, словно я в самом деле только что совершил это ужасное путешествие. Я довольно подробно описал это мучительное странствие потому, что оно представляло собой необычный пример сновидческой способности подсознания – его любопытной привычки объяснять более или менее фантастическими видениями ощущения, возникающие при пробуждении сознания.

Или же это было чем-то большим?

Я с трудом болезненно зашевелился. Я лежал на спине; высоко надо мной раскинулся огромный круг неба, окружённый сонмом щитов, питавшихся солнечной энергией. Но теперь щиты мерцали тускло, и небо было ночным!

Уже ночь? Сколько же времени я здесь пролежал? И где Дрейк? Я попытался подняться.

– Спокойно, старина, – раздался рядом его голос. – Спокойно… и не шуми. Как ты себя чувствуешь? – прошептал он.

– Как после хорошей взбучки, – застонал я. – Что произошло?

– Мы оказались не готовы к такому представлению, – мрачно пробормотал он. – Переели на этой оргии. Слишком много магнетизма – у нас случился внезапный и острый приступ электрического несварения. Тс-с… посмотри туда.

Я осторожно повернулся. Теперь я увидел, что лежал у основания одной из стен кратера, головой к ней. Когда я отвёл взгляд от Дрейка, с каким-то странным облегчением заметил, что крошечные точки-глаза больше не сверкали своей загадочной жизнью – они снова потускнели и стали едва различимыми.

Передо мной бледно мерцала гора Конусов. Вокруг её хрустального основания поблёскивали огромные яйцеобразные алмазные огни. Они не излучали лучей и были каким-то странным образом… лишены света; не отбрасывали теней, и их сияние ничуть не рассеивало царившего