Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

Теперь я также осознал – чего не мог понять, глядя сверху, – насколько грандиозным в действительности было сооружение, возвышавшееся на хрустальном основании. Основание, должно быть, достигало доброй мили в диаметре – и при этом не имело и ярда в толщину!

Я задумался, как такая тонкая опора могла выдерживать ощетинившуюся Конусами громаду, возвышавшуюся над ней, – но тут вспомнил, что именно вначале исходило из них, уменьшая их, а затем питало и заставляло их расти.

Свет! Невесомые магнитные атомы; рои электрических ионов; туманное дыхание бесконечной энергии, окутывающее их и конденсирующееся на них. Неужели при всей своей кажущейся массивности Конусы почти ничего не весили – а может быть, и не весили вовсе ничего? Подобно кольценосному Сатурну, в тысячи раз превосходящему объём Земли и красующемуся в небесах, – который, будь он перенесён в наш мир, оказался бы настолько лёгок, что со всеми своими кольцами плавал бы по нашим океанам, точно пузырь? Конусы возвышались надо мной – так близко, совсем близко!

Конусы были невесомы! Как я это понял, сказать не могу, – но теперь, почти касаясь их, я знал это наверняка. Они были туманными и в то же время твёрдыми; плотными и вместе с тем лёгкими, почти невесомыми. И снова мне пришла в голову мысль: они были энергией, ставшей зримой; энергией, сгустившейся в материю.

Мы обошли основание, разыскивая плиту, над которой парил Хранитель, – тот механизм, что под движениями его щупалец смещал окружавшие кратер щиты и направлял копьё зелёного огня в бок раненного Солнца. Я нерешительно коснулся хрустального основания. Край был тёплым, но не знаю, было ли это тепло следствием ослепительно яркого дождя, который мы только что наблюдали и благодаря которому основание разрослось, или же оно было свойством самого вещества.

Во всяком случае, на нём не осталось никаких следов, по которым можно было бы определить, где оседал расплавленный туман. Поверхность была твёрдой, как алмаз, и гладкой. Ближайшие Конусы находились всего в девяти футах от его края.

Внезапно мы увидели плиту и остановились рядом с ней. По форме она напоминала огромную букву «Т» и мерцала слабым, чистым, почти прозрачным фиолетовым светом; по форме и размерам она могла бы быть бледно сияющей тенью Хранителя. Она возвышалась над уровнем пола на фут и, судя по всему, никак не была связана с Конусами.

Она состояла из тысяч плотно подогнанных крошечных восьмигранных стержней: у одних верхушки были вогнутыми, у других – заострёнными. Ширина каждого не превышала полдюйма. В самой плите чувствовалось странное сочетание кристаллов и металла, а в том, что она несла в себе, – столь же странное слияние энергии и материи.

Стержни были подвижными; они образуют невообразимо сложную клавиатуру – клавиатуру, чьи бесконечные комбинации походили на шахматную игру в четырёх измерениях. Я понял, что лишь пучки щупалец, служившие Хранителю руками, и только они могли справиться с невероятной сложностью этого устройства. Ни один Диск – даже Император, – ни одна Звёздная форма не смогли бы сыграть на нём и извлечь из него эти аккорды силы!

Но почему? Почему устройство было создано так, что только этот мрачно пылающий Крест мог раскрыть скрытые в нём смыслы, заставить звучать его переплетённые октавы? И каким образом передавались его сообщения? К его основанию прижимались дремлющие кубы – я не сомневался, что такие же лежали и под ним.

Не было никакого видимого соединения между плитой и Конусами; никакой антенны между ней и кольцом щитов. Неужели импульсы, высвобождаемые движениями Хранителя, проходили через Металлических Сущностей, образовывавших покрытие пола, а затем – к Металлическим Сущностям, поднимавшимся из края кратера и державшим щиты? Это было немыслимо – немыслимо потому, что в таком случае весь этот механизм был бы лишним!

Стремительный отклик на коллективную волю, наблюдаемый нами, показывал, что Металлическому Монстру не требовалось ничего подобного для передачи мыслей между составляющими его элементами.

Здесь явно чего-то не хватало – существовал некий разрыв, который объединённое сознание не могло преодолеть без каких-то дополнительных средств. Это было очевидно – иначе зачем понадобилась бы плита, зачем Хранителю были бы нужны все его усилия?

Были ли эти крошечные стержни чем-то вроде передающих ключей беспроволочного телеграфа? Были ли они передатчиками особой энергии, в которой заключался приказ? Какими-то буквами сверх-Морзе, передававшими каждой воспринимающей ячейке Металлического Монстра волю тех высших единиц, что для него были тем же, чем клетки мозга являются для нас? Какой бы передовой ни была идея, скрывавшаяся за подобными размышлениями, всё же она казалась мне ближе к истине, чем всё остальное.

Я наклонился и, несмотря на почти непреодолимое внутреннее содрогание, решился прикоснуться к стержням плиты и попробовать сдвинуть их.

На меня упала мерцающая тень; стая пульсирующих охристых и алых теней…

Сияющий Хранитель навис над нами!

За свою жизнь, в которой мне довелось столкнуться с немалыми опасностями и не раз принимать мгновенные решения, я понял: лишь немногие мои реакции на угрозу были чем-то большим, чем чистым инстинктом. Они были не более осознанно храбрыми и не более отстранёнными от породившего их раздражителя, чем рефлекторное отдёргивание обожжённой руки от раскалённого предмета или продиктованный волей к жизни бросок загнанного в угол животного на того, кто ему угрожает.

Одним из таких проявлений более высокого порядка был случай, когда я последовал за Ларри О’Кифом и Лаклой, навстречу тому, что, как я полагал, означало гибель души, в место столь же странное, как это[35]. Другой случай произошел сейчас.

Сознательно, спокойно, отстранившись от охватившего меня страха, я изучал яростно пылающую Сущность.

По сравнению с ней мы были словно пара Мальчиков-с-пальчик рядом с Великаном; если бы она имела человеческий облик, наши рост едва составлял треть расстояния от земли до её колена. Я сосредоточил внимание на двадцатифутовом квадрате, образовывавшем ступню Хранителя. Его поверхность была гладкой, словно драгоценный камень, прозрачной, как стекло, – и всё же под ней угадывалась зернистость: бесчисленные микроскопические кристаллы, тесно прижатые друг к другу.

Внутри этих зёрен, существование которых скорее ощущалось, чем было видимо, тлел тускло-красный свет – дымный, мрачный. На каждом конце квадрата, у самого основания, находился ромбовидный кабошон, примерно в ярд шириной. Они были