Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит
– У него не было никакой миссии; оно вовсе не стремилось что-либо исправлять или преобразовывать; его ничуть не заботило устранение неточностей Другого. Лишь время от времени оно замечало прискорбные различия между мирами, встреченными на своём пути, и собственным безупречно упорядоченным, аккуратным храмом с такими же аккуратными слугами.
– Просто странствующий демиург сверхгеометрии, несущийся сквозь пространство на своём мире, где всё сведено к совершенному порядку; повелитель всей небесной механики; его народ не зависит от сложнейшей химии и непрерывной борьбы за равновесие, которыми живём мы; ему не нужны ни воздух, ни вода, он не ведает ни жары, ни холода; его питает магнетизм межзвёздного пространства, а время от времени он останавливается, чтобы подкрепиться энергией какого-нибудь светила.
Меня охватило изумление. Всё это могло быть фантазией, но… откуда же тогда взялась последняя мысль? Он не видел, как мы, оргии в Зале Конусов, чудовищного пиршества Металлического Монстра, пожиравшего наше Солнце.
– Это видение прошло, – продолжал он, не замечая моего изумления. – Я увидел огромные пещеры, наполненные Существами; они работали, росли, множились. В пещерах нашей Земли – плоды какого-то неведомого чрева? Не знаю.
– Но в тех пещерах, под бесчисленными светящимися шарами разных цветов, – снова я содрогнулся от изумления, – они росли. Мне показалось, что они тянутся к солнечному свету, к открытому пространству. Они вырвались наружу – в жёлтый, сияющий солнечный свет. Наш ли это был свет? Не знаю. И это видение тоже исчезло.
Его голос стал тише.
– Было третье видение. Я увидел нашу Землю – я знал, Гудвин, совершенно точно, без всяких сомнений: это была наша Земля. Но её холмистые равнины были сровнены, горы перемолоты и превращены в холодные, отполированные символы – геометрические, созданные по строгому замыслу.
– Моря были заключены в хрустальные берега и сверкали, словно огромные драгоценные камни в узорчатой оправе. Даже полярные льды были словно обтёсаны резцом! На упорядоченных равнинах были вычерчены иероглифы многогранного мира! И на всей Земле, Гудвин, не осталось ни зелени, ни городов, ни следа человека! На этой Земле, некогда нашей, были только… Они!
– Боже мой! – прошептал я.
– Лишь видения! – сказал он. – Не думай, что я принимаю всё это за чистую монету. Это отчасти правда, отчасти иллюзия – разум, ослеплённый светом непривычной истины, на ощупь пробирается сквозь неё и создаёт картины из полусвета и сплошной тени, пытаясь хоть как-то понять увиденное.
– И все же… в них есть доля правды. Какая именно – я не знаю. Но вот в чём я уверен точно: последнее видение было картиной катастрофы, первые признаки которой мы видим сейчас – в это самое мгновение!
Перед моими глазами вспыхнула картина: город за стенами, толпы людей, рощи и сады, его наука и искусство; Разрушители, превращающие всё это в руины, – и затем тот страшный, опустошённый холм.
И вдруг я увидел в этом холме Землю – в городе увидел города Земли, в его садах и рощах – поля и леса Земли, а исчезнувший народ Черкиса словно разросся до размеров всего человечества.
– Но, Мартин, – запинаясь, произнес я, борясь с удушающим, невыносимым ужасом, – было ещё кое-что. Что-то о Хранителе Конусов и о том, как мы наносим удар посредством Солнца, чтобы уничтожить Существ… Что-то о том, что ими управляют те же законы, что управляют нами, и если они нарушат эти законы, то неизбежно падут! Надежда – обещание того, что они не победят!
– Я тоже это помню, – ответил он, – но смутно. Там было что-то… тень, нависшая над ними, угроза. Тень, словно рождённая нашим собственным миром – какой-то грозный дух Земли, нависший над ними.
– Я не могу вспомнить; это ускользает от меня. И всё же именно потому, что я помню лишь малую часть того видения, я и говорю: возможно, те барабаны бьют не для нас… а для Существ.
Как будто его слова послужили сигналом, вновь послышались те же самые звуки – уже не приглушённые, не слабые. Они ревели; казалось, их удары пронизывают воздух и обрушиваются прямо на нас; они гремели у самых наших ушей оглушительной дробью, словно Титаны колотили стволами огромных деревьев по сводам подземных пещер.
Барабанная дробь не стихала, она становилась все громче, яростнее, вызывающе оглушительной. Внутри Существа под нами забился могучий пульс, стремительно ускоряясь в такт этим неистово гремевшим раскатам.
Я увидел, как Норхала резко выпрямилась, настороженно прислушиваясь. Под нашими ногами пульсация сменилась неспокойным бурлением, внутренним кипением.
– Барабаны? – пробормотал Дрейк. – Да какие же это барабаны! Это артиллерийский огонь. Словно сразу дюжина Марн и дюжина Верденов! Но откуда здесь взяться таким батареям?
– Барабаны, – прошептал Вентнор. – Это барабаны! Барабаны Судьбы!
Рёв становился всё громче. Теперь это была чудовищная, ритмичная канонада. Существо остановилось. Башня, поддерживавшая Рут и Норхалу, качнулась, наклонилась над проломом между нами и коснулась вершины башни, на которой стояли мы. Двух женщин мягко подхватило и стремительно перенесло к нам.
Раздался пронзительный, резкий вопль – более громкий, чем я когда-либо слышал прежде. Всё вокруг задрожало, словно при землетрясении; нас закрутило в каком-то водовороте, и мы начали быстро опускаться.
Существо разделилось надвое! Перед нами поднялась громадная ступенчатая пирамида, лишь немного уступавшая той, что построил Хеопс и которая бросала свою тень на священный Нил. В неё вливались десятки и десятки кубов, один за другим встраиваясь в её грани и помогая ей расти всё выше и выше. Она качнулась вперёд, отдаляясь от нас!
Норхала вскрикнула – один раз, но этот звучный, пронзительный крик был подобен гневному трубному гласу. Фигура, уже устремившаяся прочь, остановилась и замерла; казалось, она собирается вернуться. Но тут на нас обрушилось внезапное крещендо далёкого барабанного боя – повелительное, не допускающее ослушания. Фигура бросилась вперед и умчалась, сминая, как солому, деревья на полосе шириной в целую четверть мили.
Широко раскрытые серые глаза Норхалы были полны изумлённого недоверия и ошеломлённого неверия; на мгновение она замерла, словно не в силах осознать увиденное. Затем из её белого горла,