Дар смерти - Анна Трисс
Панама бросила на него удивленный взгляд. Она уже слышала это название на лекциях Пекла, рассказывающих о культе их Божественной матери. Речь шла об ужасных существах, обитающих в Брумиаре среди призраков и некросов. Они сопровождали богиню смерти на Шайниггаре и собирали проклятые души, чтобы превратить их в призраков: грешников, самоубийц, еретиков. Такие же невидимые, как их хозяйка, они показывались лишь умирающим, у которых забирали души. По утверждению Джериса Таргама, Собирательницы были похожи на фей с черной кожей, вороньими крыльями и острыми зубами.
– Хочешь, покажу кое-что? – предложил Винс.
Она посмотрела на него с подозрением. Черный Клинок опустил свой шарф, обнажив лукавую улыбку.
– Хм, только без глупых шуток, иначе я отделю твою голову от позвоночника.
– Внутреннее обезглавливание? Утоли мое любопытство, как бы ты это сделала?
– Представь такую сцену. Ты, я, дерево, табурет, веревки, яблоко.
– Яблоко?
– Яблоко для меня. Смерть вызывает аппетит. Я наверняка проголодаюсь после твоей казни.
– Твоя дружба греет мне сердце! Никаких глупых шуток, клянусь душой нашей Божественной матери. Открой лицо и волосы. Затем закрой глаза и не двигайся.
Панама убедилась, что они одни, сделала, как он просил, и замерла в седле. Несколько секунд спустя она услышала над собой симфонию шорохов и ощутила, как теплый и приятный ветерок окутал ее тело. Панама открыла глаза. Широкая восторженная улыбка озарила ее лицо.
Сотни «пожирателей душ» кружили вокруг нее и ее лошади в одном направлении, создавая в ночи торнадо из переливающихся крыльев. Она медленно подняла руку, завороженная этим необычным зрелищем. Десятки бабочек принялись порхать вокруг вытянутой руки, затем снова дружно поднялись вверх, чтобы описать движущийся круг около ее головы, образуя фантастическую живую корону. Панама рассмеялась, когда несколько бабочек коснулись ее рыжих локонов, щекоча кожу своими тонкими невесомыми крыльями. Затем они поднялись по спирали в небо, похожие на облако темных точек, и исчезли в глубине звездной ночи.
Панама опустила вопросительный взгляд на Винса. Его черные глаза сияли в свете его факела и смотрели на нее с искренней нежностью. Она поняла, что друг не отрывал от нее глаз, пока бабочки танцевали вокруг нее.
Панама отвела взгляд с долей смущения, поправив шарф и капюшон, и нарушила обступившую их плотную тишину.
– Ты ими управлял, – тихо произнесла она, слегка ударив пяткой по бокам лошади, чтобы продолжить путь. – Так же, как и совой во время засады Мадигана Ларена.
– Я не управляю животными. Я их понимаю и общаюсь с ними. У меня не так много влияния на них. Моему разуму удается к ним подключиться. Как правило, они меня слушают.
– И что ты сказал «пожирателям душ»?
– Я их убедил, что твои волосы – это пламя.
– Какой у тебя чудесный дар, дружище, – с горечью произнесла Панама. – Если бы я могла поменять свой на другой…
«Замолчи!» Панама оборвала фразу, сжав в руках поводья. Она чуть не выдала свою тайну!
– Почему ты хотела бы его поменять? – недоуменно спросил Черный Клинок. – У тебя же латентный дар, ты даже не знаешь, что он из себя представляет.
– Да, ты прав, так и есть. Я… я не так выразилась. Если бы я могла выбирать свой дар, я бы выбрала твой.
– Ты первая, кто мне это говорит! Остальные считают, что мой дар не очень полезен для убийцы. Особенно после того, как я отказался использовать собаку, которая могла бы разорвать своего хозяина во время задания с моим братом. Но я поклялся себе, что никогда не буду просить животных убивать мои цели.
– Это делает тебе честь, Винс. Если Дженкинс никак не может этого понять, значит, он еще тупее, чем я думала.
– Кстати… Ты задала свой главный вопрос Жнецу?
Сердце Панамы пропустило удар. Она не решалась повернуть к нему голову.
– Какой… какой вопрос, Винс?
– По поводу Крещения кровью, конечно же!
– А! Да. Он уже начал искать мне цель.
Черный Клинок искоса посмотрел на нее.
– Похоже, ему не терпится, чтобы ты скорее стала Тенью.
– Ему не терпится избавиться от меня и перейти к другим делам, – ответила Панама обманчиво безразличным тоном.
– Это точно. Я бы не хотел иметь тебя в ученицах: ты же ходячая катастрофа!
Панама гневно зарычала, развернула к нему лошадь и ударила кулаком по руке Винса, который смеялся под своим черным шарфом. Она принялась обзывать его птичьими именами, а он ей аплодировал.
Вскоре они прибыли в нужное место.
Друзья различили оранжевый свет фонаря за зарослями кустарника и услышали голоса. Черный Клинок бросил свой факел в лужу грязи. Они спустились с лошадей и подошли ближе под покровом темноты.
Двое мужчин стояли на берегу и громко спорили. Возле них поперек седла лошади лежало безвольное окровавленное тело женщины со спутанными светлыми волосами. Ее мучители никак не могли договориться: первый хотел продолжить путь дальше, вниз по течению, а второй, казавшийся более взвинченным, предлагал избавиться от трупа как можно скорее.
– Если верить ощущениям их мерина, она еще жива, – прошептал Винс на ухо Панамы. – Эти дебилы считают ее мертвой, но она еще дышит.
«Боги, это она!»
Панама узнала голоса мужчин и клок синего платья проститутки. Это означало, что та мучилась еще целых два дня после того, как ее изнасиловали в переулке. Сердце Панамы сжалось. «Твари! Ублюдки!»
– Я видела, как они на нее напали позапрошлой ночью на улице Могильщика. Я была вместе с Верховным мастером. Он отказался вмешаться, ткнув мне в лицо шестым пунктом правил, – прошипела она сквозь зубы.
Панама ощутила, как лучший друг неуверенно коснулся ее руки. В Черном Клинке было гораздо больше сострадания, чем в любом другом убийце, и ей не нужно было ничего ему объяснять, чтобы он правильно понял ее намерения.
– Ты уверена? – не без опаски выдохнул он. – Если что-то пойдет не так…
– Если мы сохраним это в тайне, все будет хорошо, – ответила Панама, накрыв его руку ладонью.
– Пекло может залезть тебе в голову и узнать обо всем, ты же знаешь… Пока ты не прошла Крещение…
Винс замолчал, когда она до боли сжала его пальцы.
– Я никогда не буду думать об этой ночи в его присутствии. Винс, прошу тебя. Я не хочу стать жертвой демона совести. Если эта женщина умрет сегодня ночью, это будет целиком моя вина, потому что я ничего