Пять юношей квартала сайя - Ива Годар

Рика могла поклясться, что художник плохо знал сайя. Странно, ведь она тоже видела его лишь дважды, но чувствовала, что карта лжет. Этот Таро был значительно беднее, проще реального, хотя карта впечатляла. Стилизованное изображение и символы превращали живого человека в создание из мифов.

С остальных карт на нее тоже смотрели мужчины. Но почему карты? Разве можно играть людьми?

Слева от самого популярного сайя квартала Рика положила карту Аки, его ученика. Художник точно поймал контрастность возраста – уже не мальчик, но еще и не опытный мужчина. Оборотень, запретный плод. Загорелое лицо, темные губы и широкие брови. Взгляд чуть исподлобья, ловкое и ладно сложенное тело дворового проказника, которого облачили в золото. Аки еще сохранял непосредственность и шероховатость, какую-то диковатую естественность. Его волосы хотелось ерошить, пока не перехватят руку. Многозначительная улыбка заставляла вспомнить мягкость кожи на ключицах, которую Рика успела познать.

На карте Аки стоял на золотых осенних листьях, а прямо над ним сияла яркая звезда, выделявшаяся на фоне желтоватых небес. Он облокотился на одну сторону карты, слегка повернув голову в сторону наблюдателя. Узкие бедра обтягивали мешковатые штаны охотника, а из ушей свисали длинные цепочки, переплетающиеся с черными волосами чуть ниже ушей. Напротив, у другого края карты, так же боком сидела лисица и буравила Рику взглядом. Лиса и сайя будто были близнецами, вот только Аки смотрел значительно добрее.

Следующим шел Хидео. И его карта сильно отличалась от предыдущих. Он располагался прямо по центру – и без одежды, будто заснул на ложе после ночи любви. Губы его были слегка приоткрыты, и казалось, что с них срывается сонное дыхание. Каштановые кудри скрывали половину лица, но глаза лениво наблюдали за ней из-под полуприкрытых ресниц. Лицо его выглядело почти невинным, а вот все остальное таковым не являлось. Пах скрывался за краем карты, оставляя ощущение подглядывания, о котором знали оба участника. Художник будто влюбился в это искушенное тело и не мог прекратить рисовать каждый изгиб. Из центра обнаженного торса Хидео распускался огромный цветок алого мака. Красная, темная сердцевина пылала, и Рике казалось, что сам Хидео – лишь основа, красивая почва для плотских, горящих лепестков. Художник знал свое дело, делая зрителя соучастником в своем преступлении.

Рика смотрела на Хидео, на поглотивший центр его тела гигантский цветок, думая о том, что красота – это бремя. Видит ли кто-то его сквозь такую красоту? Чего они хотят? Каково жить в квартале? Рика часто читала на лицах людей больше, чем те доверяли словам, и рисунок этот словно рассказывал драму, историю, терзавшую сердце незнакомого художника. Она провела пальцем по алому маку, но тот остался на месте.

Следующую карту она тут же перевернула, не желая встречаться взглядом с отрешенным лицом Кио. Она никогда прежде не испытывала ничего подобного той вспышке в ночном саду. Это желание вторгалось, наэлектризовало тело, принуждало пальцы слегка подрагивать. От Рики ускользал контроль, виднелась неизвестная земля. Может, умом она и собиралась отдать себя в руки мужчин квартала, но душа противилась.

Чтобы доказать себе, что ей нет дела до сайя со шрамами, она перевернула карту. Но, разумеется, Рика прекрасно запомнила изображение, как и лицо Кио. Хватило всего одной секунды.

В карте Кио присутствовала гармония, завершенность, которой недоставало на остальных. Изображение заполняла безбрежная синева и спокойствие, оно словно бы дышало силой, проистекающей не из бунта, а из внутреннего покоя. Шрамы художник не отразил, и это делало лицо Кио пугающе совершенным. Неужели кто-то напал на него уже после того, как нарисовали карту? Кого прогневал Кио?

Он сидел лицом к зрителю, и на его точеном, отрешенном лице сияли задумчивыми сапфирами глаза, а светлые волосы ниспадали по груди на синее кимоно. Справа от него висела серебряная луна, но внимание привлекала совсем другая деталь. В открытом рту Кио держал лилию. Это придавало изображению тревожную чувственность, разрушало его чистоту. Об этом Рика предпочитала не думать, поэтому взяла другую карту.

Кацу.

Рика вздрогнула, потому что на карте у него было лицо. С кривой усмешкой, одновременно надменной и трогательной.

Кровь и искристая, ядовитая соль. Вино, пятнающее белые простыни. Алые порезы на сияющей белизне. Из сердца Кацу торчал целый букет из воткнутых кинжалов, так что капли крови рассыпались у его ног, словно бусины. Рику поражало то, как художнику удалось показать равнодушное, почти злое переживание боли.

Все в Кацу казалось болезненным, балансировало на тонкой грани между красотой и уродством. Как и остальные сайя, он выглядел сильным, но надломленным, хотя в чем это проявлялось, Рика не понимала. Алая линия краски посередине идеально белого лба продолжала увлечение художника кровью и рубинами.

Гордец, ревнивец, недовольный дворянин-кугэ из тех, кого боятся и ненавидят. Художник издевательски поместил в его снежные короткие волосы небольшую корону, но та оставалась лишь призраком, полупрозрачной обманкой. В прищуренном взгляде Кацу не отражалось ничего, кроме подозрения. В правой руке он держал кинжал, как две капли воды похожий на те, что пронзали сердце, и было неясно, то ли он вытащил один, то ли собирался его добавить.

Алое и белое. Двуликий, расколотый, воспаленный. Трудно было даже понять, привлекателен Кацу или нет. Перед его своеобразием эти вопросы отступали, оставались только обнаженность, ломкость, частокол острых лезвий и мстительное, настороженное лицо. Он весь состоял из острых углов и мучительных загадок.

– Так вот ты какой, Кацу, – тихо произнесла Рика, и в этот момент стекло в ее комнате разбилось вдребезги.

Осколки брызнули на подоконник и усеяли пол. На пол к ее ногам упал обернутый бумагой камень. Рефлексы бойца заставили Рику отскочить назад за миг до того, как стая железных звезд влетела в освободившийся проем. Острые края сюрикенов[6] пропороли обивку и застряли в стене.

Рика подняла камень и развернула бумагу:

– Ни за что, – фыркнула Рика.

Никто ей не ответил.

Клан Игл? Наемные убийцы-ниндзя, которых никто никогда не видел, – легенды, остатки старых сказок. Видимо, кто-то настолько не желал видеть ее в квартале, что заплатил за то, чтобы припугнуть ее. Хотелось бы сказать, что Рика испугалась, но на самом деле события наконец-то приняли удовлетворяющий ее оборот.

Она достала клинок и подошла к разбитому окну. Ветер раздувал занавески.

Если бы убийцы действительно существовали и хотели ее устранить, она бы уже не дышала. Кто бы ни