Дар смерти - Анна Трисс
– Я никогда так не думал.
– Дитя, к кровной клятве богине смерти нельзя относиться легкомысленно, – произнес дракон. – Если ты пройдешь испытание с недоброй целью, это принесет тебе только страдания. Крещение задумано не для того, чтобы доказать другим, что ты убийца, а для того, чтобы доказать это себе самому. Речь идет о поступке, совершаемом во имя веры. – Он посмотрел на переплетенные пальцы Панамы и ее наставника. – И ритуальный кинжал будет держать не рука нашей богини, не вышестоящие Тени, не твои товарищи. «Искупление – это…»
– «…роскошь, которую себе не может позволить ни одна Тень», – закончила цитату Панама суровым тоном. – Я знаю, Глава. Я знала об этом еще до вступления в братство. Я поняла это в ту секунду, когда мой отец испустил последний вздох, лежа в снегу. И если бы мне нужно было убить этого ублюдка снова, я бы сделала это без колебаний. Потому что я – та, кто я есть. Дарующая смерть.
«О… Она такая хорошенькая, как сумрачная кукла, – пропела Собирательница, послав воздушный поцелуй в сторону доннианки. – Мне хочется расчесывать ее чудесные кудри, одевать ее, защищать… – Она улыбнулась, посмотрев на Хамара. – Как думаешь, Джерис, ему тоже хочется с ней это делать?»
Дракон с трудом проигнорировал намеки своей миниатюрной мучительницы, которая постоянно испытывала его на прочность.
– Что ж, пусть будет так, Дарующая смерть. – Глава прищурился, глядя на полуэльфида. – Жнец, оставим ее, пусть отдыхает.
– Я побуду с ней, пока она не уснет.
Фея весело захихикала, а Пекло сделал над собой усилие, чтобы не сделать ему замечание. Он не хотел оставлять их вдвоем в таких условиях, но…
Он всеми своими лапами, крыльями и мордой увяз в кровных клятвах богиням жизни и смерти. Поддержание равновесия и соблюдение свободы воли смертных было и его почетной обязанностью, и его наказанием.
«Невидимый, – прошептала Черника у него в голове, проворачивая нож в ране. – Просто свидетель, ничего больше… Пора тебе исчезнуть, хранитель».
Словно назойливое эхо, язвительный голос Беладина всплыл в его памяти.
Это было в ночь перед его уходом. Пекло пришел к нему в камеру в надежде его образумить. В итоге они расставили все точки над i. Недосказанность была такой же болезненной, как гневные слова, которые его младший сын высказал без обиняков.
«Свидетели, закрывающие глаза на преступления, виновны так же, как убийцы, их совершающие! Ты один давал эту проклятую клятву обеим Божественным матерям, чтобы не казнить себя за гибель нашего клана, никто тебя не заставлял! Это был твой последний выбор хранителя, худший из всех: пассивность. Ты пожертвовал своей собственной свободой воли ради мирового равновесия! Ты выбрал эту неблагодарную роль заурядного зрителя, хотя мог бы стать актером первого плана. Вместо этого ты аплодируешь происходящему или освистываешь его, присутствуя при всех сценах спектакля в реальном времени. Ты смеешься и плачешь, глядя на актеров и трагедии, которые разворачиваются за кулисами. Ты считаешь это мудростью? Самоотречением? Преданностью? Не смеши меня своими дурацкими оправданиями! Ты просто жалок. Ты мог бы повлиять на развитие и развязку пьесы, если бы не был слишком трусливым, чтобы сдвинуть с места свой старый чешуйчатый зад и отлепиться от чувства вины, которое грызет твои лапы, крылья, морду. Как же просто критиковать актеров, когда сам не поднимаешься на сцену! Снять с себя ответственность за то, что происходит вокруг тебя! Ревностно хранить ключ к истине в своем кармане, указывая противоположное направление тем, кто его ищет! Ты мог бы изменить весь облик мироздания благодаря своим драконьим дарам, своим ценностям и знаниям. И я бы с радостью последовал за тобой, даже если бы это было чистым самоубийством… Именно этого хотели бы Уголек, Зной и Пламя: чтобы мы сражались всеми когтями и клыками, защищая наши главные принципы. Ты позоришь память нашей семьи, отец».
Пятнадцать десятилетий.
Пятнадцать десятилетий Пекло переваривал этот разрушительный ливень ненавидящих слов, которые причинили ему такую боль, что у него перехватило дыхание. Каждый слог и каждая интонация проклятого Смертью дракона отпечатались в его древней душе горящими буквами.
Люди утверждали, что время лечит боль. Возможно, в их случае так и было, ведь их век так скоротечен… Но это правило не распространялось на драконов, продолжительность жизни которых достигала пяти тысяч лет. По прошествии веков боль лишь усиливалась, похожая на действие медленного и неизлечимого яда, который капля за каплей растекался по его венам.
Пока не наступит смерть.
* * *
Панама смотрела, как телепортируется Джерис Таргам с излишне смиренным видом, словно он не одобрял чего-то, чему не мог помешать.
Как только он исчез, Хамар подобрал простыни и лег рядом с ней, не выпуская ее руки. Панама оторопела. Он сдвинул ее теплое одеяло к изголовью, чтобы устроиться, полулежа на спине. После этого обнял за плечи ученицу, чтобы мягко притянуть ее к своей теплой груди.
– Иди ко мне. Ты вся дрожишь.
«Великие боги пантеона, помогите мне!» – мысленно простонала Панама, пока он расправлял вокруг нее простыни.
– Двигайся, – шепнул он на ухо, положив руку ей на голову.
Слегка надавив, словно уговаривая дикое животное, он заставил Панаму согнуть шею. Она осторожно прижалась щекой к ключице своего наставника. Она чувствовала себя хрустальной статуэткой, готовой разбиться при соприкосновении со сталью. Ее мозг расплавился, тело онемело. У нее больше не было мышечного тонуса. Картина была ужасающей: ее Снежный Тигр наполовину голый в ее кровати ее обнимает, а у нее энергии, как у вареного овоща!
Жнец положил ладонь ученицы на верхнюю часть своего живота, под диафрагмой. Его накачанному прессу мог бы позавидовать Мерис, атлетически сложенный ученик, хваставшийся тем, что ему удалось смягчить удар кулаком – легкий – Сеятеля, сжав мышцы живота. Панама подавила лихорадочное желание погладить мышцы и шрамы, находившиеся в поле ее зрения. Верховный мастер походил на хищного зверя в полном расцвете сил, дикого и жестокого, и его торс был твердым, как плита из темного мрамора. По сравнению с ним Панама чувствовала себя крошечным и безобидным львенком, который только что научился охотиться на мышей.
Оцепенев, она сосредоточила взгляд на их переплетенных руках. Ее маленькие тонкие пальцы цвета слоновой кости выделялись на антрацитово-серых пальцах Хамара, длинных и сильных. В эстетическом контрасте оттенков их кожи было что-то гипнотическое. При слабом свете фонаря ее кожа казалась еще светлее, чем обычно, а кожа ее наставника – темнее. Такие две абсолютно разные руки – и тем не менее… дополняющие друг друга.