Дар смерти - Анна Трисс
– Я попытался представить, что они могли чувствовать во время этой последней битвы, Бел. Я залез в шкуру этих освобожденных рабов, восставших против своих хозяев и нарушивших имперский порядок, установленный веками. Изображать ярость победы, страх смерти или жажду мести было бы слишком просто, даже карикатурно. Я заметил, что передавать боль умирающих гораздо легче, чем то, что может появиться на лицах этих воинов, сражающихся со своими врагами. Тонкость более сложных эмоций ускользает от моего понимания.
– Ты перфекционист до мозга костей, Хамар. Представить, как все точно происходило на самом деле, – непосильная задача. Расслабляйся время от времени, эмоции, о которых ты говоришь, не такие уж и сложные. Тебе одному под силу оживить их с помощью кисти. Те, кто будет смотреть на завершенную фреску, станут воспринимать ее в зависимости от своего жизненного опыта и настроения, – посоветовал ему Жар, пожав плечами со свойственной ему непринужденностью.
Жнец задумался. Для него понятие «расслабиться» было абстрактным. Верховный мастер предлагал вложить инстинктивную часть самого себя в изображение этих лиц. Рисовать душой и нутром, а не мозгом. Но молодой человек чувствовал себя неспособным эмоционально вкладываться в свои произведения. Он не хотел рисковать открыться и показать потенциальную слабость своим братьям. Тем не менее он признавал: не хватало чего-то, что могло превратить просто величественную фреску в подлинный шедевр, неподвластный времени. Это не было связано с эпическим сюжетом, его безукоризненной техникой живописи, воздушной перспективой или выбором красок: от всей картины веяло холодом и отстраненностью. Как и его сын, Джерис Таргам это заметит. Но не Мрак и другие Тени, менее чувствительные и наблюдательные, чем оба дракона.
– Я предпочитаю передавать чистую простоту неподвижных лиц, – прошептал полуэльфид. – Параллельно я работаю над набросками двух моих последних целей. Думаю объединить их в одну картину.
Лицо Беладина стало непроницаемым, взгляд помрачнел. Жнец внутренне улыбнулся. Его намеренная провокация была залогом самоутверждения перед старшим товарищем. Он знал, что бывший наставник не одобряет посмертные портреты, которые он вешал на стенах своей спальни. Он говорил ему, что считает эту манию патологией.
– Тебе уже известно мое мнение, художник. Ты должен перестать рисовать свои цели и развешивать их вокруг себя. Это не что иное, как коллекция нездоровых трофеев.
– Ты точно ничего не понимаешь в искусстве. Давай устроим еще одну бесплодную дискуссию о красоте и достоинстве смерти.
– Хамар, – проворчал дракон с горящими от гнева глазами, – в умирающем теле, у которого из всех отверстий вытекают жидкости организма, нет ничего красивого. В разлагающемся трупе, которого жрут черви, тоже. И пронзать ятаганом тела двух любовников, занимающихся сексом, совершенно недостойно!
Полуэльфид выдержал суровый и обвиняющий взгляд бывшего наставника, не моргнув и глазом. Беладин до сих пор не мог смириться с тем, как прошло последнее задание Жнеца. Дракон придерживался еще более строгой линии поведения, чем было установлено правилами Гильдии. Он выбирал все контракты согласно собственным этическим принципам. Например, категорически отказывался ломать комедию, чтобы приблизиться к своим целям, запрещал себе использовать драконьи дары на задании и никогда не убивал женщин.
Мрак презирал его за это. Он неоднократно говорил при своем сыне, что Жар – лишь наполовину убийца и привередничает из гордости. Хамар не разделял радикального мнения своего отца, но обе высшие Тени со взрывным темпераментом ладили как кошка с собакой еще во времена, предшествующие его рождению. Пекло был их главным посредником и пытался разрядить возникающую между ними напряженность. Убийцы заключали негласные пари, уверенные, что Беладин и Мрак однажды подерутся на публике. Если бы Жнец решил поставить все свои деньги на победителя, он без колебаний выбрал бы бывшего наставника. Даже с даром невидимости его отец не справится с драконом с даром телепатии, пирокинеза и полиморфизма, который был также лучшим воином Гильдии – по крайней мере, на данный момент, поскольку Хамар был глубоко убежден, что однажды превзойдет его.
– Я выполнял требования заказчика, – пояснил дерданом.
– Заказчик потребовал, чтобы мужчина и женщина умерли одновременно, но он не просил убивать их во время занятий любовью.
– Я использовал ситуацию, как ты меня учил, Бел. Убить обе цели вместе своим мечом было более практично, осторожно и рационально. Таким образом, один из них не смог сбежать, пока я занимался вторым.
Дракон отвернулся, сжав челюсти. Он снова принялся разглядывать невозмутимые лица Теней на фреске. В его сдерживаемый гнев добавился странный оттенок разочарования.
– Во время обучения я пытался преподать тебе то, чего не найти в учебниках.
– И что же?
Беладин медленно вытер лезвие ножа об рукав, с обеих сторон.
– Чести и морали.
– Мораль несовместима с нашей профессией убийцы.
Внезапно дракон подбросил свой нож вверх. Он перевернулся на высоте добрых трех метров, прежде чем снова начать падать в направлении их голов. С пробудившимся духом соперничества Хамар быстро вытянул руку, собираясь поймать нож… но реакция Верховного мастера оказалась быстрее. Жар схватил на лету рукоять ножа, опередив на долю секунды бывшего ученика.
Под нахмуренными от недовольства бровями разноцветные глаза Жнеца покрылись инеем.
Любому другому эльфиду произошедшее показалось бы совершенно безобидным. Но он видел в этом жесте брошенный ему вызов и доказательство превосходства Беладина.
Он, как всегда, сдержался.
Подавил черную злобу, поднявшуюся в нем.
Представил вокруг себя доспехи, шлем и щит.
Снова стал невозмутимым.
– Если ты так думаешь, Хамар, это означает, что я не очень преуспел в роли наставника, – подвел итог дракон с ощутимой грустью.
* * *
«У тебя просто не получилось слепить меня по своему образу и подобию». Хамар открыл глаза и повернул голову к своей ученице. «У меня все получится».
Панама крепко спала, прижавшись к его боку своим гибким и нежным телом, словно лиана, обвивающая дерево. Ее огненные волосы пахли полевыми цветами, как в шкафу той ночью. Длинные ресницы бросали изогнутую тень под закрытыми веками, а пухлые губы были приоткрыты, напоминая запретный фрукт. Полуэльфиду было еще сложнее игнорировать ее нежные груди, прильнувшие к его ребрам, ее таз, упершийся в его бедро, и обнаженные ляжки, касавшиеся его ноги. Обжигая середину его темного торса, ее белоснежная рука время от времени вздрагивала. В довершение ко всему, простыня немного сползла, когда девушка пошевелилась во сне. Благодаря этому ему открылся прекрасный вид на верхнюю часть ее груди в просторном воротнике, а также на нежный изгиб ее бедра, обтянутый тканью ночной сорочки.
Его ученица не осознавала, какую