Путешествие цветка. Книга 2 - Го Го

Кровь, уносимая дождевым потоком, залила весь двор. Тысячу лет стоявшие персиковые деревья полностью высохли за одну только ночь.

Так продолжалось до тех пор, пока Шэн Сяомо, прилетевший во Дворец Бесчувствия в поисках Бай Цзыхуа, не увидел лежавшую без сознания под дождем Хуа Цяньгу и не поспешил перенести ее в комнату, даже не взглянув в сторону створчатой двери.

Шэн Сяомо повертел в руках серебряную флейту, потом лениво и рассеянно открыл дверь и вошел. Даже не взглянув на сидевшего на кровати в отрешенном спокойствии Бай Цзыхуа, он сел на стул и стал заваривать себе чай.

– Ты ранен?

Бай Цзыхуа пусть и хорошо скрывался, но, спасая Ни Маньтянь, все же обнажил уязвимое место. Даже если это можно было утаить от других, от глаз Шэн Сяомо ничего не скроется.

Бай Цзыхуа кивнул и предупредил:

– Пока не говори старшему.

– Ничего серьезного?

Бай Цзыхуа промолчал, а Шэн Сяомо нахмурил брови.

– Что за ранение?

– Яд Треножника Изначального Гадания.

Шэн Сяомо слегка вздохнул.

– Скорей реши вопрос с передачей места главы. Если захочешь оставить последние указания, как придет время, скажешь мне. – С этими словами он поднялся и направился к двери. Лицо его, на удивление, не выражало ни капли печали или беспокойства.

Только когда Шэн Сяомо собирался уже выйти за дверь, Бай Цзыхуа бесстрастно спросил:

– Куда ты унес Сяо-Гу?

Расплывшись в шутливой улыбке, Шэн Сяомо хмыкнул:

– Побоялся, что, если она продолжит биться головой об землю, весь Дворец Бесчувствия в крови утопит. Умрет – нестрашно. Но уничтожение таких редких и ценных растений – настоящее преступление! Вот и унес ее в ледохранилище. Так кровь застынет и больше не будет течь, а эта девочка перестанет стоять у дверей и тебе глаза мозолить.

Бай Цзыхуа промолчал, но пальцы его рук чуть дернулись.

Шэн Сяомо обернулся и посмотрел на него.

– Раньше наставник часто говорил, что среди нас троих ты кажешься самым равнодушным и самовольным, но на деле больше всех чтишь принципы и упорствуешь. Похоже, он был прав. – Пройдя несколько шагов и как будто вспомнив о чем-то, Шэн Сяомо вновь обернулся. – Однако я не верю в то, что ты правда такой беспристрастный и совсем не склонен своих покрывать. Если ты действительно считаешь Цяньгу таким человеком, вполне мог передать ее старшему. Пусть чертог Послушания с ней разбирается. Попытка убийства соученика – смертный грех. Вы много лет провели вместе, а она, ко всему прочему, твоя единственная ученица. Понимаю, тебе нелегко. Если не хочешь оказаться в затруднительном положении, я могу помочь тебе отправить ее к старшему. Что скажешь?

– Со своими делами я сам разберусь, – холодно ответил Бай Цзыхуа.

Шэн Сяомо пожал плечами и ушел с улыбкой, светящейся в глазах.

Как только тот покинул Дворец Бесчувствия, Бай Цзыхуа тут же поспешил в ледохранилище.

Хуа Цяньгу на последнем издыхании лежала на земле, вся покрытая заледеневшей дождевой водой и застывшей кровью. Лицо ее было мертвенно-бледным, а губы посинели.

Пламя ярости вспыхнуло в душе Бай Цзыхуа. Этот Шэн Сяомо вечно устраивает проблемы за его спиной, все за игру принимает. Владыка осторожно взял девушку на руки и по пути на улицу принялся вливать в ее тело истинную ци. Застывшая за время пребывания в ледохранилище кровь внось засочилась. Бай Цзыхуа тут же зажал акупунктурную точку на теле Цяньгу, чтобы остановить кровотечение, а затем положил ученицу на кровать. Недолго думая, он разорвал одежду девушки и перевязал раны на животе и на лбу. Он не желал смотреть ей в лицо, потому что не любил возникающую при этом смутную, терзающую сердце боль.

Бай Цзыхуа никогда не имел чувств и желаний, а детское тело Хуа Цяньгу еще не обрело взрослых форм, поэтому он не видел причин стесняться. Тем более во Дворце Бесчувствия больше некому было помочь. Владыка отвернулся и на ощупь снял промокшую одежду ученицы.

Однако он напрочь забыл про яд в своем теле. В груди начал разгораться огонь, появилось чувство голода. Воздух наполнился ароматом, обладавшим невероятно притягательной силой для его отравленного организма. Яд бурлил в теле Бай Цзыхуа, наполняя его страстной жаждой ярко-алой крови.

Если изначально он пил ее кровь ради того, чтобы продлить себе жизнь, спустя время это вошло у него в привычку. Каждый раз, видя девушку, он мог лишь изо всех сил подавлять жажду в своем сердце. Желание это было для него совершенно незнакомым. Беспомощному, повергнутому в смятение бессмертному оставалось лишь всеми силами избегать ученицу. Но та постоянно, словно на блюдечке, преподносила ему себя, отчего подавить желание испить ее крови становилось невероятно сложно.

– Наставник, я виновата… – бормотала во сне Цяньгу, лежа на кровати с закрытыми глазами, и морщилась от боли. Бледное лицо ее покрылось потом, а окоченевшее тело не переставало дрожать.

Бай Цзыхуа вздохнул, заключил ученицу в объятия и стал вводить в ее тело еще больше истинной ци.

Проведя с ней столько лет, разве мог он не понимать ее? Но именно из-за завышенных ожиданий ему трудно было принять случившееся. Как говорится, чем сильнее любишь, тем строже спрашиваешь.

Из-за действия яда у него не только решимости, но и терпения значительно поубавилось. В тот момент гнев затуманил его разум, и он, ни о чем не думая, безжалостно влепил девушке пощечину.

Никогда в жизни Бай Цзыхуа не проявлял подобной вспыльчивости. Он слишком беспокоится об этой девочке? Неужели она так завладела его разумом и чувствами, что он перестал ясно смотреть на вещи?

Гнев охватил его сердце. Но злился он не на ученицу, а на себя, а еще больше – на то, что после отравления ни с того ни с сего стал испытывать подобные глупые чувства. Впервые утратив власть над собой, он совершенно потерял самообладание.

Возможно, настало время уходить. Если остаться на горе Чанлю, с каждым днем все больше обретая демоническую сущность, неизвестно, что может произойти.

Маленькое тело Хуа Цяньгу задрожало в его руках. Изо всех сил стараясь не замечать разгоравшиеся в сердце любовь и жалость, Бай Цзыхуа винил себя за то, что чересчур серьезно наказал ученицу.

Он никогда не придавал значения предопределенности судьбы, поэтому и принял тогда Цяньгу в ученицы. И в последующие годы верил вовсе не в эффективность своего наставничества, он верил