Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками всё обстояло сложнее.

Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.

— Рэйден-кун? Хвала богам!

Судебный секретарь сиял от радости:

— Не передать, как я тебе рад! Да ты мой спаситель!

Не подав виду, что удивлён до глубины души, я отметил это внезапное «-кун». Принятое между близкими приятелями или членами семьи, такое обращение сразу сокращало дистанцию, провозглашая дружелюбие и неформальность общения.

Здесь, в канцелярии суда, даже учитывая тот момент, что мы с Таро были наедине, оно звучало так же неестественно, как и подчёркнутая, едва ли не официальная холодность Таро Кисиды на морском берегу.

— Что я слышу? Ты возносишь меня до небес, Таро-кун!

Поразмыслив, я решил поддержать предложенный тон.

— Присаживайся! Никто не спотыкается, сидя на подушке!

— Спасибо, не откажусь.

Эти двое ипостасей — Таро-весельчак и Таро-чиновник. Они менялись местами без предупреждения, без видимой причины, не обращая внимания на место и обстоятельства. Кажется, в их компании не было главного, кто был бы способен управлять переходом. Раньше я знал только весельчака. Похоже, я вообще мало знал этого человека.

Где двое, там и третий. Кем ещё мог обернуться Таро, если ему приспичит?

— Так от чего же я спас тебя?

— От скуки! Ты и не представляешь, какая это страшная вещь! Вот ведь несносная старуха! От неё у нас мухи на лету дохнут. Веер не помогает, развеиваю, чем придётся…

Он показал мне пухлую, потрёпанную, вне сомнений, казённую книгу, которую до того читал.

— Ну, не знаю, — я скривил рот. — Не похоже, чтобы там нашлись славные развлечения. Скорее уж законы и уложения, на погибель мухам.

— Поверь, они есть. Вот, например…

И Таро зачитал вслух, с выражением:

— Преступника, приговорённого к отрезанию головы бамбуковой пилой, следует связать и закопать в землю по шею. Палач, сделав первый надрез, пусть положит пилу рядом. Все, пострадавшие от злоумышленника, а после них и все желающие, получат возможность отомстить или получить удовольствие, сделав надрез-другой, и так до полного умерщвления…

Я содрогнулся. Окровавленная пила предстала перед моим внутренним взором, похожая на ярко-красную ухмылку.

— Стоит заметить, — судебный секретарь повысил голос, — что бывают особые случаи. Например, добровольцев, желающих отпилить голову ниндзя Дзэндзюбо, осуждённому за попытку покушения на князя Оду, не нашлось. Тогда привели случайных людей, заплатили каждому по пять моммэ серебром — и велели пилить по очереди. Это решение следует запомнить…

— Хорошенькие у тебя развлечения! — вырвалось у меня.

Таро отложил книгу:

— Да уж какие есть. Других начальство не предоставило.

— Когда же это было?

— Пила? Давно, до нового закона. Хочешь, ещё почитаю?

— Спасибо, достаточно, — отказался я. — Ещё приснится кошмар!

Таро хлопнул в ладоши:

— Я велю, чтобы нам принесли воды. Ты весь вспотел, друг мой. Это от записок про казнь?

Я достал из рукава платок, вытер лоб.

— Пока к тебе доберёшься, сто потов сойдёт. Тут у вас целое княжество: и пожарная охрана, и суд, и полиция, и архивы. Опять же, департаменты всех мастей…

Вбежал слуга с подносом, на котором стоял кувшин с водой и пара чашек. Похоже, Таро хлопал не впервые, и слуга заранее знал, чего желает господин. Упав возле порога на колени, он ловко подполз к нам, опустил поднос на столик, за которым мы сидели, наполнил чашки — и, поклонившись нам по очереди, исчез, как не бывало.

Таро взял чашку:

— До дна!

Тост был уместен не более, чем цитата про пилу, но я опять поддержал:

— До дна!

Вода пришлась кстати: свежая и холодная.

— Да, чуть не забыл. Я же принёс тебе ещё одно развлечение…

— Вот как? — заинтересовался Таро. — Надеюсь, оно подвижное? У меня ноги затекли. Что, если нам станцевать? Если зрители — дурни, и танцоры…

Вполуха слушая его болтовню, я снова взял чашку. Лишь сейчас я разглядел, что изображено на подносе. Там был традиционный бамбук, имевший неприятное сходство с бамбуковой пилой, а за ним — скалы и краешек моря.

Скалы. Море.

Я сделал глоток. Похоже, вода утратила свежесть.

— Ты разомнёшь ноги, — пообещал я. — Надо сходить в архив.

— Зачем? Ты увлёкся древними казнями?

— Не такими уж древними, и не казнями. Подними записи трёхлетней давности о вашей мировой сделке с шантажистом. Я хочу знать…

— Сумму сделки? — перебил меня Таро. — Сколько взяли с каждого из нас?!

Злоба в его голосе шипела гадюкой.

— Нет, сумму можешь не озвучивать. Скажешь мне его имя, и достаточно.

Таро долго молчал.

— Позвольте вас спросить, Рэйден-сан…

Когда Таро Кисида заговорил, он вновь сменил маску, а может, лицо. Приятель-весельчак убрёл глубоко внутрь, передо мной сидел судейский чиновник.

— Это официальный запрос? Тогда я хотел бы получить заявку, оформленную по всем правилам.

И опять вынырнул весельчак:

— Что, открыли «Дело о трёх мёртвых самураях»? Вот бы его почитать!

— О двух мёртвых самураях, — сухо отозвался я. — Двух мёртвых и одном живом. Нет, Таро-сан, дело не открыто. Но я могу открыть его в любой момент! Я просто ещё не решил, есть ли в этом необходимость.

Я наклонился вперёд:

— С делом или без дела, я хочу, чтобы живой самурай — пока ещё живой! — так и остался живым. Я доступно изложил свои мысли? Свои желания?

— Вполне, — согласился Таро. — Только ноги я всё-таки не разомну. Жаль, конечно, я так надеялся…

— Что?

— Мне не надо ходить в архив, чтобы вспомнить эту сделку. Иногда мне кажется, что иероглифы были написаны не тушью на бумаге, а выжжены калёным железом у меня в мозгу. Шантажиста звали Кэндзиро Уно. Его жена носила имя Нацуки. Оба родом из деревни Китагава; сейчас это фактически окраина Акаямы. Запрос можешь не подавать, считай это дружеской любезностью. Что-то ещё?

Я встал:

— Спасибо, это всё.

— Плети, — сказал он, когда я уже было шагнул за порог. — Мои плети. Ах, простите! — ваши новые