Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Я так и не понял, кто спрашивает: весельчак, чиновник или кто-то третий (четвёртый? пятый?!), кого мне ещё не представили. В моей жизни было знакомство с двоедушцем, не отрицаю. Но знакомство с обычным человеком, который сам не знает, кто он сейчас и кем станет миг спустя…

Думаю, сегодня я познакомился с Таро Кисидой заново.

— Нет, — ответил я перед тем, как выйти. — Прошу меня извинить.

Когда я ещё был только на краю улицы, из ворот моего собственного дома быстрым шагом вышел старьёвщик. Вид он имел, как и прежде, болезненный, но лицо сияло от радости.

Ты гляди! Словно сил у дядюшки прибавилось.

— Я ещё не решила! — нёсся ему вслед со двора голос Ран. — Я ещё буду думать…

— Разумеется, госпожа! — крикнул старьёвщик. — Благодарю вас!

Конечно же, он заходил насчёт ружья. Это было ясно, как белый день. Неясен был ответ моей жены — насчёт того, что она ещё не решила. Ружьё Ран ему не продаст, тут и думать нечего. Семейная реликвия, святыня, — скорее Ран расстанется с рукой или ногой. О чём тогда она собирается думать?

Впрочем, сейчас мне было не до ружей и женских капризов.

— Обожди! — велел я, приближаясь. — Эй, слышишь?

И, когда старьёвщик обернулся на мой голос, в пять шагов догнал его и толкнул к забору. Ну хорошо, не толкнул. Это было бы слишком вызывающе, даже оскорбительно, особенно в свете моих ближайших намерений. Я сделал вид, что сейчас толкну, напирая на испуганного старьёвщика с самым суровым выражением лица, на какое был способен, — чем и вынудил его поспешно отступить и упереться спиной в занозистые доски.

— Рад вас видеть, дядюшка Кэндзиро, — произнёс я без малейших признаков радости в голосе. — Хорошо, что вы здесь. Вы избавили меня от необходимости идти к вам.

— Да, господин, — забормотал старьёвщик. — Я тоже рад, господин.

— Ну какой я вам господин? — со всем возможным, даже пугающим дружелюбием спросил я. — Что за церемонии, а? Почему бы вам не обратиться ко мне, как к равному: Рэйден-сан? Или так: господин Торюмон? А я бы в ответ назвал вас господином Уно. Я прав, Кэндзиро Уно из Китагавы?

Он побелел, хотя при его обычной бледности это было подвигом.

— Мы оба самураи, Кэндзиро-сан. Долг, бесстрашие и всё такое. Или вы подали прошение о выходе из сословия?

Кэндзиро отрицательно мотнул головой.

И я ударил: не рукой, словом.

— Она посещает вас? — спросил я. — Только честно, а?

Было жарко. Но старьёвщика бросило в пот так быстро и так обильно, как не бывает и при самой лютой жаре. Вероятно, так бывает в пекле, когда демон тащит тебя к кипящему котлу.

— Кто? О ком вы, господин?

— Не виляйте, — я поймал его бегающий взгляд и не отпустил, словно охотничий пёс, вцепившийся в добычу. — Нацуки, ваша жена. Ваша покойная жена, та, что однажды кинулась вниз с Башни Света. Её дух навещает вас, не отрицайте!

Он внезапно успокоился. Это показалось мне удивительным, но люди, которых посещают призраки, ведут себя иначе, нежели все остальные. От них можно ждать чего угодно, а самообладание, когда его не ждёшь, — не худший вариант.

— Она всегда со мной, — Кэндзиро улыбнулся. — Всегда.

И добавил, помолчав:

— Мы не расставались ни на миг.

— Три года?!

За это время, думаю, он должен был трижды умереть. Призраки быстро истощают своих избранников, любят они их или нет. Если делишь жизнь на двоих, и один из вас ненасытен, — а смерть не насытишь, как ни корми! — не удивляйся, что жизнь быстро подойдёт к концу. Впрочем, болезненность в облике старьёвщика стала проявляться с недавних пор, раньше он выглядел вполне бодрым.

Раньше Нацуки сдерживала себя?

С другой стороны, много ли я знаю о любви мёртвых и живых? Прошлой зимой Кэндзиро слёг с тяжелейшей простудой, едва лёгкие наружу не выкашлял. На лекаря не тратился, говорил, денег нет. Спасали всей улицей: припарки, отвары, кровопускания, прижигания сушёной полынью…

Спасли.

Что, если это была не простуда?

— Она приходит к вам?

— Нацуки? По-моему, она и не уходила.

Я машинально огляделся. Хоть и понимал, что призраку не место средь бела дня посреди улицы, — доводы рассудка явились уже потом, когда я понял, как глупо выгляжу.

— Почему ей вздумалось отомстить лишь сейчас? Столько времени прошло…

Его улыбка. Разум в горящих глазах — и улыбка безумца.

— Лишь сейчас? Господин Торюмон, вы ошибаетесь. Этой, как вы справедливо заметили, мести уже три года. Хорошо, не мести — замыслу. Одержимости, если угодно.

Он сделал то, что раньше было невозможным, — снисходительно похлопал меня по плечу.

— Месть, — со странной интонацией произнёс старьёвщик, — блюдо, какое следует есть холодным. Так утверждают — и заблуждаются. Уверяю вас, оно не остывает со временем. Ему не остыть никогда.

— Ваша жена, — я отступил на шаг, — довела Хамаду Оридзаки до самоубийства, являясь ему в облике слепого монаха. Та песня, что вы пели до и после моего прихода к вам, — это ведь её песня? Отчего же не сплясать, высоки скалы над морем… Полагаю, Нацуки вселилась и в фонарь, обломки которого я приносил вам. Вы поэтому боялись коснуться его? Чуяли остатки её присутствия?

Его молчание. Я принял это за знак согласия.

— Таку Миура тоже мёртв, хотя я плохо понимаю, каким образом это случилось. Таро Кисида убеждён, что он будет третьим. Боюсь, он прав. Если так, Кэндзиро-сан, вы станете четвёртым. Она сведёт вас в могилу, заберёт с собой. Да вы уже одной ногой в могиле! И всё из-за того, что три подвыпивших самурая танцевали с вашей женой под цветущей сливой?!

Он чуть не ударил меня.

— Три подвыпивших самурая? — Кэндзиро заскрипел зубами, борясь с гневом. — Под цветущей сливой? Это вам господин Кисида рассказал?

Я кивнул.

— Ну так слушайте…

— Госпожа! Идите к нам, госпожа!

— Извините, я тороплюсь…

— Мы вас не