Дар смерти - Анна Трисс

– Да, но это так странно для нашего народа… Доннианцы не верят в богов пантеона, ты же в курсе. Я даже не знала их имен, пока не попала на континент.

– Богини жизни и смерти – самые сильные богини мироздания. Они являются источником всего сущего, всего, что ты видишь и чего не видишь. Вместе они создали пять миров. Солнце, луну, Шайниггар, Сонжегар и Брумиар. Фауну и флору. А также первую расу разумных существ нашего мира – драконов, которые предшествовали эльфанам, гномам и людям. Это Божественные матери бессмертных и смертных, живых существ и умерших душ, – произнес он, словно рассказывал наизусть выученный урок.

Панама почесала ногу, где расцвел огромный фиолетовый синяк. Она видела своего предка – богиню смерти – всего один раз, во время смерти родителей. Ее большие мрачные глаза и улыбка, исполненная ледяной нежности, оставили глубокий след в ее памяти. Пугающая материнская сущность… которой Панаме незачем было бояться. В день, когда пробьет ее последний час, Смерть поцелует свою человеческую наследницу, и ее душа покинет тело, чтобы просто-напросто отправиться в новое царство. «Это наша общая участь. Вы не должны бояться неизбежного конца, дети. Смерть – вовсе не финальная точка в предложении, а первое слово новой фразы», – убеждал их Пекло на занятиях.

– Он вспоминает о ней? – на одном дыхании спросила Панама.

– Кто, Верховный мастер? – Винс на мгновение задумался. – Вряд ли. Глава Мрак и его сын никогда не говорили об этом с другими Тенями, но… версии его истории в братстве ходят разные. Она относится к фольклору, где правда перемешана со слухами. Некоторые утверждают, что дерданому был уже год, когда отец привез его в подземелье, одного. Это означает, что он провел первые месяцы жизни со своей матерью в Небесном царстве. Другие считают, что богиня жизни материализовалась в нашем святилище в ночь Merayâan и положила его на алтарь перед статуей богини смерти, когда он был еще покрыт плодной жидкостью и соединен с частью пуповины. Пекло якобы услышал его крики, телепортировался к нему и взял новорожденного на руки, чтобы представить его отцу Мраку. Какой бы ни была правда, не думаю, что Верховный мастер впоследствии виделся с матерью. Его передали заботам Клеомены, которая была его кормилицей до пяти лет. После чего его обучение началось достаточно… интенсивно. Даже мы с братом не начинали обучение так рано: наши родители подождали, когда нам исполнится по семь лет.

«Великие боги, всего пять лет! – повторила про себя Панама, ощутив, как сжимается ее желудок. – Получается, у него не было ни матери, ни детства! Как он смог выжить и вынести такое тяжелое обучение в этом юном возрасте? Сурку всего пять лет, и я не могу представить, чтобы он испытывал хотя бы четверть того, чему я подвергаюсь ежедневно!»

Что, кстати, подтверждало: Мрак был тем самым бессердечным грязным дерьмом, которым и казался.

– В каком возрасте… – Она прочистила горло. – В каком возрасте он был посвящен в Тени?

Винс бросил на нее непривычно мрачный взгляд. Рыжеволосая девочка уловила почтительное беспокойство в выражении его лица, эмоцию, которую уже видела в расширенных зрачках многих учеников, более впечатлительных, чем ее друг, когда они украдкой наблюдали за Жнецом. Она также заметила, что это был единственный преподаватель Гильдии, которому дети никогда не смотрели в глаза. Ее наставник был своего рода живой легендой в братстве, как и старый дракон, Глава Гильдии.

– Похоже, что Верховному мастеру было тогда одиннадцать лет, Панама. Как и тебе сейчас. Он был самым юным убийцей Гильдии всех поколений, вместе взятых. Он стал Тенью еще ребенком, за годы до того, как превратиться в мужчину.

Панама погрузилась в молчание, чувствуя, как по спине пробегает легкая дрожь.

* * *

Панама никогда в жизни так не потела.

Выпрямиться. Согнуться. Выпрямиться. Согнуться.

Упражнения Сеятеля были настоящей пыткой. Мышцы ее горели огнем, сердце скакало галопом, дыхание сбивалось.

По крайней мере, не она одна так страдала. Это было ее единственным утешением. Зато Джоннас находился в прекрасной форме, еще более говорливый, чем обычно.

– Энергичнее, банда вонючих засранцев, жалкие заплесневелые слизняки! – орал Мастер-мучитель, прогуливаясь между учениками, лежащими на спине, стонавшими и шумно дышавшими. – Вы самые жалкие ублюдки, которых мне предстоит обучить, вы такие же жалкие, как волос на чирье моего члена! Еще пятьдесят раз, начали! Стопы ровно, ноги согнуты, руки на затылки, поднимайте резче свой гребаный торс! Живее, живее! Хочу, чтобы к концу сезона об ваши стальные мышцы живота можно было разбить доску, ничтожные червяки!

Сеятель легонько пнул ногой в ребра Гнома. Красный, потный, измученный, юный эльфид уже не мог выполнять упражнение. Его дыхание было хриплым.

– Напряги свою задницу, кишечный паразит, иначе я прямо сейчас начну разбивать доски об твою безмозглую голову! Давай, поднимайся – и вперед…

Джон выждал несколько секунд. Рекрут был готов разрыдаться, настолько сильной была боль в мышцах.

– Опускайся! Вот дерьмо, ты что, собрался ныть? Хочешь вернуться к юбкам своей распутной матери, девчонка?

– Моя мать умерла, – всхлипнул мальчик.

– Да плевать я хотел на твою сраную мать! Будь по-другому, я бы поимел ее в публичном доме и ты был бы одним из моих ублюдочных бастардов! Если не хочешь сдохнуть, как она, вынимай пальцы из задницы и шевелись! Я сделаю из тебя убийцу, маленький засранец, а убийцы не ноют!

– Клянусь богиней смерти, этот тип ужасен, – сказала Панама едва запыхавшемуся Винсу.

– Тихо, он идет к нам.

Тяжелым шагом, под которым дрожал пол, Джоннас подошел к ним и встал между рыжей девочкой и светловолосым эльфидом. В его глазах полыхало безумие, на бычьей шее пульсировали вены.

– Вы двое! Ты, рыжая, чтобы больше не открывала свой мелкий рот на моем уроке! Хочешь, чтобы я побрил твою голову и заставил жрать эти волосы прядь за прядью? Или ты хочешь, чтобы я вскрыл тебе глотку и вырвал твой поганый язык? Детка, твоя рука такая хрупкая, что я могу сломать ее одним пальцем! Может, ты скучаешь по своему заснеженному острову?

Панама хотела возразить, но Винс бросил на нее предупреждающий взгляд.

– А ты, друг животных! Думаешь, что, если ты сын Некроманта, я буду гладить тебя по шерстке? Ты для меня как крапива, которая жалит мне задницу, когда я сажусь в траву посрать. И крапиву, кстати, я предпочитаю больше. Да таких недоносков, как