Дар смерти - Анна Трисс

И теперь она считала, что ей в некотором роде повезло.

Три. Осталось двадцать семь…

Она цеплялась за эти цифры так же, как цеплялась за неподвижный взгляд Верховного мастера, наполненный силой и волей, которых она никогда раньше ни у кого не встречала. Помимо легкой дрожи, которая иногда охватывала его руки или плечи, Хамар принимал свою участь с невероятным достоинством. Неподвижный. Отстраненный. Почти безмятежный. Он не кричал. Не шевелился. Как будто боль для него ничего не значила. Как будто это ужасное кожаное щупальце едва царапало его кожу, тогда как оно вгрызалось в нее, оставляя глубокие кровавые борозды, с изворотливой жестокостью.

Хоть Пекло и неохотно применял наказание, он все же делал это добросовестно. На коже должны были остаться символичные следы, и обязательно должна была пролиться кровь, чтобы смыть оскорбление, нанесенное Гильдии теней. Привязанность палача к жертве не имела значения при исполнении долга. Демон милосердия был изгнан из этих стен.

Плеть била с усердной размеренностью, с профессиональной точностью. Переплетенные кожаные ремни рассекали воздух позади Жнеца, зависая на пару секунд, прежде чем с силой обрушиться на него. Каждый удар отдавался вибрацией в костях, органах и тканях Панамы. Она с трудом сдерживала слезы сострадания, которые жгли ей глаза.

Двенадцать. Еще восемнадцать.

Тринадцать.

Четырнадцать.

Пятнадцать. Половина.

Не отрывая измученного взгляда от глаз возвышавшегося над ней наставника, Панама шевелила губами, продолжая свой мысленный счет. На губах Хамара появилась тень улыбки, словно его это забавляло. Она была потрясена. Великие боги, он получал удары плетью и улыбался! С ума сойти.

Шестнадцать.

На семнадцатом ударе его улыбка превратилась в гримасу. На двадцатом его положение изменилось: он ссутулился, вцепившись в спинку стула и сжав челюсти. На двадцать втором ударе лоб блестел от пота, а мускулистый торс начал вздрагивать. Теперь по его бокам и ободранным плечам текло много крови. На двадцать пятом ударе он впервые издал шипящий звук боли, сдерживаемый между зубами, тем самым пронзив сердце Панамы. На двадцать восьмом ударе Хамар вздрогнул всем телом, и его взгляд затуманился, оторвавшись от глаз ученицы. Его голова упала на руки; казалось, он сейчас соскользнет со стула и потеряет сознание.

Панама тут же вскочила на ноги перед ним. Ей чуть не стало плохо при виде его исполосованной спины с лохмотьями разорванной кожи. «Нет, Верховный мастер! Осталось всего два удара! Всего два! Посмотри на меня. Посмотри на меня, заклинаю!» – мысленно крикнула ему она, одновременно испытывая страх и ярость. Ощутив ее движение, Жнец поднял к ней голову на двадцать девятом ударе плетью. Медленно. С усилием. Он был ужасно бледный, покрытый кровью и потом… но все еще в сознании. Доннианка испытала огромное облегчение, увидев, как сквозь пелену боли в его разноцветных глазах пробивается воинственный блеск. Она положила свою маленькую руку на его предплечье, прикрыв половину его черной татуировки.

Когда плеть опустилась на спину ее наставника в последний раз, она прошептала:

– Тридцать.

* * *

После этого инцидента Панама переживала период переосмысления и уныния, утратив легкость и чувство юмора, которыми обычно радовала друзей. Менос удивлялся, что больше не видит ее бродящей по его магазину в поисках новых книг, и она несколько раз посылала Винса куда подальше, когда тот старался развеселить ее, чтобы отвлечь от тягостных мыслей.

Помимо занятий, Панама проводила все свободное время за тренировками в стрельбе из арбалета, ограничиваясь тремя часами сна в день. Когда она оказывалась в одной комнате с Хамаром, то избегала смотреть ему в глаза. Однако наставник не изменил к ней отношения. Хоть Белла и вылечила его раны благодаря своему дару целительства, Панама знала, что у него появились новые шрамы, поскольку Гадюка поведала ей об этом в садистском признании.

К концу занятий по анатомии она уже не скрывала откровенной неприязни по отношению к юной доннианке. Ним заявила ей, что она отхлестала бы ее этой плетью в два раза усерднее, чем это сделал старый дракон с Хамаром, и с радостью любовалась бы на лохмотья ее белой кожи. Ее угроза только усилила чувство вины девочки.

Что касается Мрака, он казался одинаково возмущенным видом Панамы, свободно разгуливающей по подземелью, и действиями Жнеца и Пекла по применению наказания. Панама понимала, что у нее больше нет права на ошибку. Наставник не сможет всегда защищать ее от промахов, а Мрак никогда не позволит этому повториться. Поэтому начиная с этого дня она удвоила усилия на тренировках.

«Неудачи формируют твои успехи. Боль закаляет твое упорство», – говорили воины-ветераны в Террадонне.

Панама стремилась как можно скорее окрепнуть, чтобы превратиться в каменную плиту.

Как тот, кем она так восхищалась.

– Видимо, мне придется приготовить свой волшебный суп хорошего настроения! – заявила Клеомена на следующий день в столовой, поставив стакан с молоком перед девочкой, сидящей с непроницаемым лицом.

Некоторые ученики за столом принялись аплодировать, чтобы подбодрить старую кухарку.

– Нет, только не это! – простонала Панама, спрятав лицо в ладонях.

– А как он готовится, Клео? – весело спросил один из юных эльфидов.

– Берем большую кастрюлю, – сказала та, широко разведя в стороны руки. Она что-то налила в невидимую емкость. – Наполняем ее до краев зачарованной водой и кипятим на слабом огне. Нарезаем веселые овощи, чтобы придать восхитительный вкус. Все перемешиваем. Добавляем большую порцию оптимизма, взрыв смеха, слезу надежды… и, наконец, щепотку желания! – И в заключение она растерла воображаемое вещество между пальцами.

Посмеиваясь, Клео отвесила подзатыльник доннианке, которая изобразила, как ее тошнит от супа хорошего настроения.

* * *

Очарованная изгибами змеи, Ним смотрела, как та обвивается вокруг ее обнаженной руки. В прикосновении чешуек, скользящих по ее серой коже, было что-то сладострастное и опьяняющее. Она осторожно коснулась кончиками ногтей треугольной головы Арсеника, не опасаясь возможного укуса. С одной стороны, гадюки проявляли агрессию, только если чувствовали угрозу. С другой стороны, Белла имела дело с опасными животными с момента основания Гильдии. Высунув тонкий раздвоенный язык, служивший для улавливания запахов, змея узнала свою хозяйку. Все эльфиды, в отличие от людей, были от природы невосприимчивы к змеиному яду. Арсеник лениво поднялся по ее руке и перебрался на другую руку, прежде чем медленно взобраться на плечо. Ним вздрогнула от удовольствия, шепча нежные