Дар смерти - Анна Трисс

Хамар ненавидел оживлять тех, кто оказывался недостоин второго шанса, но это было самым надежным способом защитить Панаму. Он все равно не смог бы спрятать труп убийцы, чтобы кто-нибудь в итоге его не обнаружил, а так хотя бы кое в чем убедился, получив относительное удовлетворение: его дар жизни мог возвращать существ, убитых даром смерти.

– Как тебе известно, Дженкинс, твоя следующая смерть будет окончательной, – спокойно подчеркнул Жнец, засучивая рукава один за другим. – Моя сила работает только один раз. В твоих интересах больше не вредить Панаме.

– Эта гадина за все мне ответит, Верховный мастер! Когда мой отец узнает о ее…

Не дожидаясь конца фразы, Хамар подскочил к Потрошителю, схватил его за волосы и с силой ударил лицом о край деревянной лавки, которая треснула и раскололась. Из его сломанного носа брызнула кровь, и старший брат Винса застонал от боли. Жнец продолжил демонстрацию силы, опустив голову юного убийцы в отверстие лавки и удерживая его лицо в смеси воды, рвоты, мочи и экскрементов. Вцепившись пальцами в запястья полуэльфида, Дженкис тщетно пытался высвободиться, стуча мысами ботинок по полу уборной, но его сила была ничтожной по сравнению с той, что обладал бывший учитель. Верховный мастер мысленно сосчитал до десяти, чтобы немного помариновать его в этом отвратительном соусе, после чего резко поднял его голову, продолжая держать за волосы. Потрошитель закашлялся еще сильнее, выплевывая зловонную жидкость. Хамар запрокинул его голову назад и холодно прошептал на ухо:

– Поскольку ты самый несообразительный из всех учеников, я тебе все подробно объясню. Ты должен опасаться не Панаму, Дженкинс, а меня. Я только что подарил тебе жизнь и без колебаний возьму ее обратно. Твой отец никогда ничего не узнает, если я решу тобой заняться. Я редко выхожу из себя, ты знаешь. Я считаю эмоции, заставляющие терять контроль, непродуктивными, это напрасная трата времени и энергии. Но когда это происходит, когда кому-то действительно удается вывести меня из себя, всегда проливается кровь, и она никогда не бывает моей. Итак, слушай и запоминай: если ты хоть раз косо посмотришь на мою ученицу, я преподам тебе практический урок о функциях груши страданий[4], небольшого инструмента пытки, который произведет настоящий фурор в твоем кишечнике. Если ты рискнешь оскорбить ее, очернить ее репутацию или раскрыть характер ее дара, я сломаю тебе все пальцы на руках и ногах, а также остальные кости, о которых ты никогда не слышал. Если ты посмеешь хотя бы коснуться ее, столкнувшись с ней в коридоре, пусть даже нечаянно, я сделаю длинный вертикальный разрез на твоем животе и обмотаю твои кишки вокруг рукояти кинжала, после чего тебя будут звать не Потрошителем, а Потрошенным. Нужно ли мне сделать для тебя три подробных наброска, чтобы лучше проиллюстрировать эти намерения по отношению к тебе, мой мальчик?

– Н-нет, Верховный мастер! – булькнул Дженкинс с выпученными, налитыми кровью глазами.

– Иди помойся, ты воняешь смертью и дерьмом. Если тебя спросят, где ты разбил лицо, скажешь, что упал на лестнице. Пошел вон!

Потрошитель поспешно ретировался в моечную комнату.

Вытерев за ним кровь, Жнец вышел из уборной. Он снял перчатки и завернул их в носовой платок, чтобы не испачкаться еще больше. Нужно будет сжечь их в камине.

Борясь с навалившейся усталостью, Хамар подошел к своим апартаментам, собираясь первым делом обильно прополоскать рот водой, чтобы убрать этот стойкий гнилостный привкус. Открыв дверь, он хотел уже сообщить Панаме, что у нее больше никогда не будет проблем с Дженкинсом.

Слова застряли у него в горле, когда он увидел, что она лежит посреди его кровати и спит в позе эмбриона, положив руку под щеку. Он покачал головой, потрясенный ее дерзостью и беспечностью. Как она смогла уснуть в таких условиях? Если только дар не истощил ее полностью… Хамар помнил, как ему было тяжело поначалу использовать свою божественную силу. Его не покидало ненавистное ощущение, что он умирает при каждом воскрешении и теряет частичку собственной души. Ощущение частично обоснованное, впрочем. С течением лет эти неприятные симптомы перестали появляться; так же будет и у Панамы. С опытом она начнет восстанавливаться быстрее и будет меньше подвержена побочным действиям дара.

Бросив перчатки в пламя камина и выпив несколько глотков воды, чтобы убрать неприятный привкус, Жнец разложил подушки на спинке своего кресла, прежде чем в нем устроиться. Он скрестил длинные ноги на низком столике. Его разноцветный взгляд тут же устремился в сторону кровати.

Он разглядывал безмятежное лицо своей ученицы, обрамленное красивыми локонами, образующими завитки кровавого цвета. Впервые он уделял столько времени созерцанию этого зрелища. Гармоничное и эстетичное лицо, несомненно, радовало глаз. Он редко встречал подобную симметрию у девочек ее возраста. Если бы он рисовал живых, у него даже, возможно, возникло бы желание увековечить ее на холсте. Черты лица Панамы казались ему все менее человеческими с каждым днем, почти нереальными. Детская округлость щек исчезла, а губы стали более сочными. Ее нежная красота сейчас находилась лишь в зачаточном состоянии и расцветет по-настоящему в ближайшие годы. Она все больше походила на статую Смерти в святилище. Она развивала и утверждала свое божественное наследие через внешность… но не была от этого менее смертной.

В результате их частых встреч он обрел уверенность: охваченная противоречиями, девочка отчаянно искала смысл в своем даре, своих поступках и своей жизни. Ее растущая мощь была так же очевидна, как невинность, а сила характера, которая утверждалась в ней, противостояла ее уязвимости. Глядя на нее, он как будто оказался перед отражением искажающего зеркала. Чистые эмоции Панамы напоминали ему о собственном безразличии к условиям жизни и об отстраненности от своего окружения. Когда она встала перед ним, в то время как Пекло хлестал его плетью, он был поражен ее отвагой и решимостью. Она поддерживала его до конца наказания, не сводя с него изумрудного взгляда, и положила ладонь на его руку перед последним ударом.

Панама во сне покрылась мурашками. Она еще больше съежилась, сморщив нос от дискомфорта. Верховный мастер поднялся со своего кресла и развернул покрывало, сложенное в изножье кровати, чтобы накрыть им доннианку до самых плеч. Он увидел, как разгладилось ее лицо и маленькая очаровательная улыбка расцвела на ее губах.

* * *

«Он жив».

Сидящую в столовой Ним неотступно преследовала эта мысль.

Такого поворота она не ожидала. Она была уверена,