Дар смерти - Анна Трисс
У Панамы перехватило дыхание при виде благородной красоты этого ящера, который двигал крыльями с дикой грацией. Она представила, как гладит его голову и шею, чтобы ощутить под пальцами гладкую поверхность его ониксовых чешуек и их обжигающий жар. Однако его белые зубы были похожи на лезвия бритвы, которые теоретически могли бы оторвать руку человеку в мгновение ока.
– А ему сколько лет? Или… ей?
– Ему пять месяцев. Он недавно родился, – прошептал Пекло.
Панама вздрогнула. Если этот «новорожденный» в два раза больше нее в пять месяцев, она даже не могла представить его размеры во взрослом возрасте.
– Через несколько веков он обгонит меня, – отстраненно заметил Джерис Таргам. – Он будет самым крупным среди драконов. И одним из самых сильных.
Панама перевела взгляд на Главу.
Выражение, которого она никогда раньше у него не видела, появилось на его лице, когда он смотрел на молодого дракона. В нем читались десятки эмоций, настолько тесно переплетенных между собой, что было сложно понять, какая из них сильнее, но девочка различила страдание, нежность и вину.
Разочарование…
И безграничную любовь.
– Это твой сын, Глава? – тихо спросила она.
– Мой младший сын. Теперь он живет лишь в моих воспоминаниях.
– Он… умер?
– Он умер для меня, – нахмурившись, ответил он.
Эта странная формулировка поразила Панаму. Она вспомнила, что сказал ей Винс, когда она спросила его о втором драконе, изображенном на фреске в подземной столовой. «Настоящее имя этого предателя больше никогда не должно звучать в этих стенах».
– Да, дитя, – подтвердил Пекло, прочитав ее мысли. – Ты проницательна. Он был Тенью, и не из последних.
– Что произошло? – спросила Панама, глядя на юного дракона, который нюхал воздух, задрав морду и раздув ноздри, чтобы оценить силу ночного ветра.
– Он больше не верил в меня. И в Гильдию. И даже в Смерть… Наши разногласия достигли такого уровня, что однажды летней ночью он ушел, разорвав свою кровную клятву. Этим поступком он вынудил меня отречься от него.
Черный дракончик медленно направил большие золотистые глаза в их сторону, и Панама оцепенела от его глубокого, умного взгляда. Это было невозможно, но казалось, юный дракон почувствовал их присутствие. Он слегка склонил голову набок, словно бы любопытствуя. Его глаза вспыхнули, встретившись с взглядом девочки, во рту у которой мгновенно пересохло. Пекло недовольно пробормотал что-то на своем родном языке и взял доннианку под руку.
Его сын тут же отвернулся и неожиданно пустился вскачь, как резвый жеребец, несущийся галопом с неистовой энергией свободы. Оказавшись у края площадки, черный дракончик подогнул все четыре лапы, расправляя крылья, и, оттолкнувшись, взлетел под взглядами Панамы и Главы Теней. Он величественно поднялся над кратером, взбивая воздух своим шипастым хвостом и описывая крыльями волнистую дугу в звездной ночи.
Полет этого легендарного существа был одним из самых прекрасных зрелищ, которые Панама видела за всю свою жизнь.
Что-то родилось внутри нее в это мгновение.
Какая-то связь между ними, которая еще не была определена.
Она ощутила острую потребность тоже лететь при помощи собственных крыльев…
– Как его звали? – зачарованно прошептала она.
Помрачневший Джерис не разомкнул губ.
– Глава, прошу тебя, скажи мне его имя… Я все равно его забуду.
– Это всего лишь тень из моего прошлого. Призрак, который преследует мою память и терзает разум. Зачем тебе его имя, дитя?
– Потому что он был Тенью… и твоим сыном. Я – твоя приемная дочь, так ведь? Я имею право знать его имя.
– Беладин, – произнес Пекло, поморщившись, словно это имя причиняло ему боль. – Его драконье имя Беладин, что означает «жар» на человеческом языке.
Это было последнее слово, которое уловил слух Панамы, прежде чем она покинула Сонжегар и вынырнула из сна.
Два сумрачных крыла накрыли ее память своей тенью и поглотили золотистые глаза Беладина.
* * *
Ближе к вечеру, во время последнего часа сна Теней, Панама отправилась в зал, где двумя днями раньше победила Черного Клинка, и вытащила тяжелое чучело человека, набитое соломой, из шкафа, где они были сложены. Мишень, должно быть, весила на десяток килограммов больше, чем она. Однако Панама без труда закинула его на плечи – да здравствуют ужасные силовые упражнения, которые заставляет их делать Джоннас, – сгибая ноги и держа спину прямо. Она вынесла свой груз в общий зал, после чего подвесила веревкой к стене. Ей нужно было больше пространства, чтобы стрелять из арбалета, а оружейная комната этого не позволяла.
Разумеется, Панама старалась попасть арбалетной стрелой в лоб чучела. Она поражала цель два раза из трех с расстояния до пятидесяти метров. А стоило выйти за этот предел, как промахи оказывались неизбежными. Несмотря на растущее разочарование и раздражение, она не отступала. Физически Панама чувствовала себя не лучшим образом: после провала она спала по-прежнему плохо, а руки уже ломило, когда она поднимала тяжелый дальнобойный арбалет. Однако Панама отказывалась заканчивать почти ежедневные тренировки, пока не поражала цель каждым выстрелом. Мысль о том, чтобы быть примерным стрелком, ей была невыносима: следовало идеально бить с расстояния как десяти метров, так и ста пятидесяти, что было максимальной дальностью полета арбалетной стрелы, как утверждал Лиам. Панама не могла допустить, чтобы повторилась катастрофа с ее прошлой попыткой убийства. Из-за той ошибки Жнец получил тридцать ударов плетью. Она больше его не разочарует. Ее следующий «Выстрел в муху» будет удачным.
Целясь в лоб проклятого чучела, которое, казалось, открыто насмехается над ней, Панама резко нажала на спусковой крючок арбалета и снова промахнулась. Стрела вонзилась в стену в двадцати сантиметрах от головы ее цели. Она простонала от ярости сквозь стиснутые зубы.
– Что, не спится?
Панама быстро повернула голову к своему наставнику, который нес в руках партию дротиков, только что выкованных Металлистом. Полуэльфид собирался сложить их в соседнем оружейном зале. Его жизненный ритм был еще более сдвинутым и нерегулярным, чем у других убийц. Панама заметила, что он может обходиться без сна несколько дней подряд, когда приходится совмещать деликатные миссии и служебные обязанности, считающиеся неотложными. Скрупулезный и самодостаточный, Хамар был настоящим трудоголиком и выстраивал график в соответствии со своими собственными приоритетами, в то время как кто-нибудь другой, менее компетентный