Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Размах расстановки ее камней был просто грандиозен. Все ловушки оказались прямо на виду, но, избежав одной, Хуа Ичжэн сразу попадал в другую, а выбравшись в итоге из второй, обнаруживал себя плотно окруженным со всех сторон.

Хуа Пинъян смотрел на игру со все большим изумлением. Такая Хуа Чжи была подобна обнаженному мечу – невероятно остроумна. Его отец еще мог парировать ее удары и играть с внучкой на равных, но если бы на его месте был он сам, то уже давно бы ей проиграл.

Хуа Ичжэн тоже играл с небывалой серьезностью. Каждый свой ход он продумывал на пять или десять шагов вперед, что было неудивительно для человека, посвятившего этому искусству десятки лет. Но постепенно он заметил, что Чжи-эр делала все то же самое: каждый раз, когда он совершал свой ход, она тут же ему отвечала. С какой бы скоростью он ни играл, она поспевала за ним. Когда он замедлялся, она продолжала активно его преследовать.

– Ничья. – Глядя на доску, сплошь усеянную черными и белыми камнями, Хуа Пинъян уже и не знал, как описать свои нынешние чувства. Чжи-эр на самом деле сыграла вничью с отцом.

На лбу Хуа Чжи проступила легкая испарина. Она действительно выложилась по полной.

– Дедушка, вы мне поддались.

– Нет, такого не было. Я так обычно и играю. – Взгляд Хуа Ичжэна не отрывался от доски, точнее, он был прикован к длинной цепи из черных камней. Ему с большим трудом удалось ее заблокировать, и его преследовало такое ощущение, что она вот-вот вырвется из его оцепления. Еще один шаг – и он бы проиграл.

– Чжи-эр, а раньше, когда ты играла со мной, насколько полно свои умения задействовала?

– Полностью. – Хуа Чжи провела рукой по шершавой доске, вспоминая свой любимый, теплый на ощупь набор для вэйци, которым обычно пользовался ее дедушка. – Обороняться всегда труднее, чем наступать. По сравнению с этим наступление мне дается легче.

Хуа Ичжэн улыбнулся. При нынешнем положении семьи Хуа, только уповая на оборону, им было не возродиться.

Ополоснув руки, Хуа Чжи заварила чай для дедушки с четвертым дядюшкой, а затем села на свое место подле них в ожидании, когда те завяжут беседу.

Она не стала им говорить, что впредь планировала приезжать хотя бы раз в год. В сложившихся обстоятельствах, когда все считали, что встретиться в будущем им будет трудно, у дедушки наверняка имелось то, что он хотел бы всем сказать.

Хуа Пинъян взглянул на отца и, достав из-за пазухи письмо, протянул ей:

– Я велел твоей четвертой тетушке отпустить наложниц. У этих женщин нет детей, которые связывали бы их с нами, незачем им оставаться в семье Хуа до самой смерти. Ты и так все понимаешь, уговори четвертую тетушку не чинить им препятствий. Не нужно, чтобы они меня дожидались.

– Прежде вместе делили богатство и славу, а в трудный час вот так их отпустим? У четвертой тетушки едва ли хватит на это великодушия.

– Потому я и прошу тебя уговорить ее, – с горькой усмешкой ответил Хуа Пинъян. Он знал свою жену: она была весьма терпима, но все же не относилась к числу так называемых глиняных статуэток, которые ни за что не вспылили бы в любой ситуации. Она не позволила бы, чтобы в четвертой ветви семьи в минуту опасности все принялись спасаться бегством. Однако эти женщины ни в чем перед ним не провинились, и расстаться на хорошей ноте было правильным решением.

Хуа Чжи опустила взгляд на толстое письмо в руке:

– Четвертый дядюшка, вы больше заботитесь о четвертой тетушке или о своих наложницах? Смотрю я, к наложницам-то вы лучше отнеслись?

– Разве можно сравнивать жену и наложниц? Твоя четвертая тетушка – мать моих детей, та, с кем мне суждено лечь в одну могилу. Ей не сбежать, да я и не позволю ей этого.

Хуа Чжи поняла, что эти слова – одновременно и жестокие, и полные любви – непременно придутся по душе четвертой тетушке. Женщина этой эпохи никогда не ждала, что муж всю жизнь будет принадлежать лишь ей одной. Меньше наложниц в семье уже считалось за проявление высшего уважения. Такие, как четвертый дядюшка, у кого дети имелись только от законной жены, редко в эти времена встречались, как перья феникса или рог цилиня[218].

Хуа Чжи улыбнулась и кивнула:

– Я непременно передам ей и эти ваши слова.

Хуа Пинъян тоже улыбнулся:

– Очень на это надеюсь.

– Кхм, – кашлянул Хуа Ичжэн и тоже протянул письмо. – Это бабушке. Чжи-эр, скажи мне честно, как у нее обстоят дела со здоровьем на самом деле?

– Дедушка, почему вы вдруг спрашиваете?

– По почерку в письме бабушки видно, что она слабо на кисть надавливала и писала в несколько заходов. Будь она здорова, до такого бы не дошло.

Хуа Чжи аккуратно положила оба письма рядом, но тон голоса ее ничуть не изменился.

– От вас ничего не утаишь. В начале зимы бабушка простудилась. Лекарь Чу осматривал ее, я также просила Шаояо проверить пульс. Оба сказали, что ничего серьезного. Когда я отправлялась в путь, она уже почти полностью поправилась.

Хуа Ичжэн пристально посмотрел на нее:

– Правда?

– Не смею вас обманывать. Будь у бабушки все плохо, я не отправилась бы в эту поездку.

– Ну вот и славно. – Выражение лица Хуа Ичжэна заметно смягчилось. – Она всегда здорова была. Видно, я только зря тревожился.

У Хуа Чжи почему-то защипало в носу. То был брак, устроенный по воле родителей и уговорам свахи. Однако за несколько десятилетий совместной жизни они настолько сблизились, буквально срослись друг с другом, что стали единым целым. В молодости – супруги, на старости лет – верные спутники, и никакое благоухание, созданное красными рукавами[219], тут не могло сравниться.

Раздался стук. Хуа Пинъян быстро подошел открыть дверь:

– Старший брат?

Хуа Пинъюй сжал кулак, вид у него был немного смущенный, но перед младшим братом он все же гордо выпрямил спину:

– Хочу переговорить с Чжи-эр…

Хуа Ичжэн слишком хорошо знал старшего сына и, услышав этот его голос, улыбнулся. Он озорно подмигнул внучке и позвал Хуа Пинъюя:

– Входи.

Хуа Чжи, опустив взор, пыталась спрятать улыбку. Раньше она не замечала, каким ее отец, самый настоящий ученый муж,