Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Сун Чэнхао никак не мог понять, что означали эти ее слова. Хотел расспросить, но побоялся, что она прямо выдвинет доводы в пользу того, чтобы он остался здесь скорбеть. Поэтому просто сменил тему:

– Значит, сейчас в семье Хуа всем заправляешь ты, двоюродная сестра?

– Если у тебя есть ко мне дело, говори прямо.

– Тогда скажу: почему моя мать находится не в траурном зале, а на улице в такую-то стужу?

– Мне нечего тебе на это ответить. – Хлопнув в ладони, перепачканные золой, Хуа Чжи обернулась и посмотрела на него. – Спроси у нее сам.

Сун Чэнхао нахмурился еще сильнее. Неужели было здесь что-то, чего он не знал? Подумав так, он действительно развернулся и направился к воротам.

Хуа Болинь смотрел на это, разинув рот.

– Он… он правда вот так взял и ушел? Когда бабушка была жива, она так его любила, а он… он…

– Того, кто его любил, уже нет на этом свете, а от семьи Хуа он больше ничего не получит. – Хуа Чжи взглянула на управляющего Сюя. Управляющий Сюй тут же все понял, подозвал младшего сына и что-то тому приказал. Сюй Ин побежал к воротам.

* * *

Под навесом изможденная Хуа Цзинь уже не сидела, закутавшись в одеяло, у огня. Она встала и, вытянув шею, уставилась на происходящее у входа. При виде сына глаза ее засияли.

– Хао-эр…

Сун Чэнхао сел на единственный табурет у огня и с ходу, как есть, спросил:

– Что все-таки произошло? Не пытайтесь меня обмануть. Если бы у семьи Хуа не было уверенности в собственных силах, они бы так себя не вели.

Осаженная сыном, Хуа Цзинь ощутила, как в ней начал закипать гнев, но сдержалась. Из слов ребенка она поняла, что Хуа Чжи, как она и предполагала, ничего не сказала, и потому тут же успокоилась. Вытирая уголки глаз, она ответила:

– Да вот так у них все, как видишь. Что еще могло случиться? Я просто хочу от чистого сердца соблюсти траур по твоей бабушке. Ты же и сам знаешь, как хорошо она ко мне относилась. Неужели считаешь, что я не могу так поступить?

Причина прозвучала весьма убедительно. Однако Сун Чэнхао по-прежнему чувствовал, что здесь не могло быть вот так все просто. Он с подозрением несколько раз взглянул на мать и решил, что, возможно, именно так, как она сказала, все и было. С ее-то характером, если бы люди из семьи Хуа намеренно ее обижали, разве не подняла бы она там весь дом на уши!

Видя, что сын успокоился, Хуа Цзинь спросила о домашних делах:

– А твой отец почему не пришел? А младшие брат и сестра?

– Отца я последние пару дней не видел. Бабушка сказала, он уехал в родовое поместье. Младших брата с сестрой бабушка держит в комнатах, говорит, морозно, а потому им не стоит выходить.

Хотя Хуа Цзинь тоже не хотела, чтобы ее дети оставались здесь и мерзли, но эти слова, сказанные той старой ведьмой, звучали как-то странно. Она уже собралась дать сыну наставления, как вдруг услышала:

– На улице холодно, я поеду обратно. Матушка, продолжайте стоять тут и оплакивать бабушку. В день похорон я еще раз приеду.

– !.. – Хуа Цзинь, не веря тому, что только что услышала, смотрела, как старший сын, запахнув накидку, садился в повозку. Ни слова о том, не холодно ли ей, ни капли проявления заботы, ни предложения остаться тут с ней. Он, юнец, просто взял и сказал, что ему холодно стало. А заботило ли Сун Чэнхао, что его матери было уже почти сорок?!

Хуа Цзинь вздрогнула, обхватила себя руками и почувствовала, как холод пробрал ее до костей.

Женщина подняла голову, глядя на врата с фамильной табличкой «Хуа». Сознание помутилось, и ей почудилось, будто она увидела себя молодую, выходящую из этих самых ворот, а за ней следовали трое младших братьев, наперебой кричащие «сестрица».

Вот только… Почему же все в итоге так обернулось?

Сюй Ин стоял позади навеса и отчетливо слышал весь разговор матери с сыном. Затем он слово в слово пересказал его Хуа Чжи.

Слушая его доклад, Хуа Чжи сожгла для бабушки побольше ритуальных денег. Погодите, бабушка, никто провинившийся не останется безнаказанным. Не жалейте вы ее так.

Шел уже седьмой день, как гроб бабушки поместили в траурный зал, и все в семье Хуа к этому времени смертельно устали.

О Хуа Цзинь и говорить было нечего: всего за несколько дней она осунулась, сильно постарела, и в волосах у нее даже показалась седина. Люди, небезразличные к происходящему, считали, что такое проявление дочерней почтительности заслуживало похвалы.

Хотя на самом деле все было совсем иначе, Хуа Цзинь не стала ничего объяснять: неприятные последствия она все же приняла, значит, и эти похвалы она заслужила.

На первой утренней заупокойной службе Хуа Чжи вместе с монахами прочла «Мантру перерождения» и медленно сжигала ритуальные деньги, бумажка за бумажкой, и в это время на ее лице проступал легкий румянец.

Буддийское песнопение стихло. Хуа Чжи повела младших братьев и сестер приветствовать монахов. Те ответили на их поклон, не проявив и тени пренебрежения, – тем самым полностью они признавали в ней главу семьи.

Если поначалу к юной госпоже относились с почтением лишь из-за наставника Божэ, то теперь, видя, как под ее четким руководством все в доме шло гладко, выполнялись задачи без единой ошибки, учителя монастыря Дачжо прониклись к ней самым искренним уважением.

Болинь сам повел монахов завтракать. Хуа Чжи, глядя на осунувшихся, измученных братьев и сестер, не выдержала:

– Лю Сян, пойди скажи Фудун, пусть приготовит что-нибудь вкусненькое для детей. Но смотри, чтобы все было сделано по правилам.

– Слушаюсь.

– Нянечка Су, отведи их отдохнуть. Пусть поедят, придут в себя и только потом возвращаются.

Нянечка Су кивнула служанкам и слугам, чтобы те увели своих юных господ, а сама опустилась рядом с Хуа Чжи и тихонько сказала:

– Старшая барышня, вы бы тоже отдохнули. Я тут за всем присмотрю.

– Ничего, я вчера выспалась.

Всего четыре часа, но ей и этого хватило. В последнее время она спала мало, никак не могла заснуть: струны в ее голове были слишком уж туго натянуты.

Нянечка Су видела, что Хуа Чжи, медленно сжигая ритуальные деньги, о чем-то напряженно думала, и не стала ей мешать. Отвернувшись, она украдкой вытерла уголки глаз и