Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Хуа Чжи мысленно перебирала списки, которые вела последние дни, и чем больше думала, тем холоднее становилось у нее на душе. У семьи Хуа было столько родственников и старых друзей! Кроме семьи ее матери, рода Чжу, и семьи Цинь – родни покойной бабушки, которые пришли сюда большим составом, многие остальные прислали лишь управляющих воскурить благовония от их имени.

Человек уходит – чай остывает[252]. Человек уходит – чай остывает. Вот только случилось это слишком быстро!

Хуа Чжи закрыла глаза. Хань Синь пережил унижение и пролез между ног[253], и она стерпит эту обиду. Горы высоки и реки далеки[254]. Поживем – увидим!

* * *

Поев горячей и вкусной еды и хорошенько отдохнув, дети, вернувшись в траурный зал, наконец-то стали выглядеть живыми.

Хуа Чжи заметила, что Боцзюнь тер коленочки, взяла его на руки и принялась легонько массировать ему ножки. Этот мальчишка всегда был близок со своей старшей сестрой. Прильнув к ней, он тихо спросил:

– Сестрица, я теперь никогда больше не увижу бабушку?

– Да, не увидишь.

– А что же нам делать, когда дедушка вернется? Бабушки-то нет!

Детский лепет, а сокрытая в нем правда так душу ранит.

Хуа Чжи показалось, что вся печаль резко обрушилась на нее природным бедствием, снеся высокий порог, который она возвела в своем сердце. Она вдруг согнулась, придавив прильнувшего к ней Боцзюня. Мальчик боялся пошевелиться, а потому лишь тихо окликнул ее:

– Сестрица?

Хуа Болинь бросился поддержать старшую сестру, другой братик осторожно вытащил Боцзюня из ее объятий. Остальные, замешкавшись, с тревогой глядели на Хуа Чжи.

Сейчас Хуа Чжи была для них подобна небу над головой. А рухнет небо – падет и вся семья Хуа!

Спустя мгновение Хуа Чжи выпрямилась, лицо ее, как всегда, выражало спокойствие, только голос утратил прежнюю звонкость:

– Голова вдруг закружилась. Ничего страшного.

Все облегченно вздохнули, но Хуа Болинь не поверил словам сестрицы: он чувствовал, что она, прильнувшая к нему, сейчас даже не в силах была держаться прямо.

Он не стал ничего говорить, просто остался сидеть на корточках подле нее.

Переведя немного дух, Хуа Чжи встала:

– Пойду отдохну немного. Болинь, ты…

– Старшая барышня! Скорее, вдовствующая императрица прислала своего человека! – Управляющий Сюй, поддерживаемый Сюй Цзе, вбежал, спотыкаясь на ходу, и даже сорванный, хриплый голос не мог скрыть его волнение.

Хуа Чжи глубоко вздохнула, окинула взглядом траурный зал, а затем распорядилась:

– Нянечка Су, велите все еще раз хорошенько здесь прибрать. Вторая сестра, ты с остальными оставайся внутри. Когда человек войдет в зал, тогда и выйдите здороваться. Болинь, бери братьев, пойдете со мной.

– Но, сестрица, ты…

– Даже если бы я сейчас умирала, прежде чем испустить последний вздох, я бы заставила себя продержаться еще некоторое время.

Она никогда не забывала о том, что, когда семья Хуа попала в беду, именно вдовствующая императрица первой протянула им руку помощи. И сейчас ее приезд, несомненно, служил предупреждением всем недоброжелателям.

Хуа Чжи повела младших братьев и сестер преклонить колени за воротами. Они смотрели, как неподалеку остановился паланкин. Из него вышла придворная дама, поддерживаемая служанкой. Одернув одежду, она торжественно направилась ко входу в дом в сопровождении четырех девушек, несших шкатулки.

– Хуа Чжи от имени всей семьи Хуа вместе с детьми приветствует уважаемую госпожу.

В Великой Цин придворных дам из гарема тоже величали «уважаемыми» госпожами[255]. Женщина жестом велела ей подняться:

– Встаньте скорее. Служанка Юйсян по велению вдовствующей императрицы пришла воскурить благовония перед гробом почтенной госпожи Хуа от ее имени. Проводите нас.

– Слушаюсь. – Хуа Чжи поднялась, и даже прибывшие из императорского дворца не нашли бы в ее движениях ничего, к чему можно было бы придраться. Юйсян мысленно одобрила ее манеру поведения, которая подняла семью Хуа в ее глазах еще выше.

Люди не страшатся беды, пока они полны решимости, у них еще может появиться шанс вновь подняться, подобно отшельнику с Дуншань[256]. Боязно, когда потомки не оправдывают надежд, утрачивают свои корни, до смерти пугаются всего и вся и лишаются право входить в мир знатных семей.

В мелочах видна суть большего. Очевидно, семье Хуа такое не грозит.

Юйсян почтительно воскурила благовония и велела служанкам передать шкатулки в руки Хуа Чжи:

– Это дар вдовствующей императрицы, велено положить с почтенной госпожой в гроб. Берегите их как следует.

– Слушаюсь, уважаемая госпожа, я все поняла.

Юйсян не стала спрашивать, почему вместо невесток всем заправляла незамужняя девушка: для императорского двора это не было секретом. Она лишь сложила ладони в приветствии перед наставником Божэ и, не сказав Хуа Чжи больше и слова, покинула поместье. Эта женщина появилась столь внезапно и исчезла так же быстро.

Но сам ее приход был знаком: всем стало ясно, что вдовствующая императрица не позабыла о семье Хуа! Этот визит символизировал ее покровительство роду Хуа, исполнение ее сестринского долга перед почтенной госпожой.

Однако Хуа Чжи прекрасно понимала, что такое отношение со стороны ее величества не могло длиться вечно. Если семья Хуа не сможет подняться на ноги сама, вдовствующая императрица не станет и дальше защищать их всю жизнь.

Опустив взгляд на четыре шкатулки разного размера с запечатанными крышками, Хуа Чжи одну за другой положила их рядом с бабушкой.

Хуа Болинь, все время находившийся подле старшей сестры, сейчас прошептал:

– Сестрица, ступай отдохни. Я здесь за всем присмотрю.

Хуа Чжи слегка кивнула и, поддерживаемая Инчунь, направилась к себе во двор.

Спать ей не хотелось. Она просто желала найти место, где никого бы не было, чтобы побыть одной и подумать о том, что, когда дедушка вернется, бабушку он тут не найдет. Что же делать?

В тихой комнате витал аромат сандала.

Будучи самой почитаемой женщиной Великой Цин, вдовствующая императрица была одета на удивление просто: из всех украшений на ней остался лишь нефритовый браслет, который уже нельзя было снять.

Сейчас она тоже не читала каноны, а просто сидела, прислонившись к подушке, и отдыхала с закрытыми глазами, изредка прикрывая рот рукой и покашливая.

– Матушка-императрица, Юйсян вернулась.

Вдовствующая императрица открыла глаза:

– Пусть войдет.

Юйсян, стряхнув с себя снег у входа и немного погревшись у жаровни с углями, толкнула дверь и вошла в тихую комнату:

– Матушка-императрица,