Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Вдовствующая императрица обрадовалась, совсем как самая обычная бабушка из простой семьи, даже глаза прищурила:

– Не думай, что раз уж развеселил меня, то я взяла и забыла про то дело. Ты сам-то посмотри: у кого в столице из наследников знатных семей в твои годы еще нет жены? Не боишься, что люди тебя засмеют?

«Мне же не нужно было ради борьбы за тот трон любыми способами получить преимущество», – подумал Гу Яньси, но вслух произнес иное, успокоив бабушку:

– Есть одна девушка, которая мне приглянулась. Только сейчас время неподходящее. Как оно настанет – я обязательно вам сообщу.

Вдовствующая императрица пришла в восторг и даже тут же выпрямилась:

– Не обманываешь свою бабушку?

– Я бы не посмел так с вами поступить.

– Из какой же она семьи? Расскажи скорее! Что значит «время неподходящее»? Оно уже давно для тебя наступило! Говори же!

Гу Яньси только головой качал: сколько вдовствующая императрица ни угрожала, ни уговаривала – он не проронил ни полслова.

Император, который довольно долго слушал их разговор за дверью, ушел так же неслышно, как и пришел. Стоявшие на коленях служанки переглянулись: у всех на душе было неспокойно.

Гу Яньси скользнул взглядом за пределы зала и продолжил выдерживать бабушкин допрос.

* * *

Ночь прошла, солнце поднялось довольно рано. Ныне должен был быть хороший день.

Под звуки буддийских песнопений крышка гроба медленно закрылась. Хуа Чжи смотрела, как лицо бабушки мало-помалу скрывалось, и наконец – бах! – гроб захлопнулся, и теперь ей было воистину вовеки не свидеться с бабушкой.

Гроб наглухо заколотили. Все плакали – и свои, и чужие, и большие, и малые, и стар, и млад. Рыдали все, а Хуа Чжи – нет.

От начала и до конца она не проронила и слезы.

Юная госпожа только стояла впереди всех, выпрямив спину, а остальные невольно смотрели на нее, следовали за ней, слушались ее. Еще не успев опомниться после того потрясения, в семье Хуа быстро перешли от почтенной госпожи к новой главе семьи.

Время пришло.

Настоятель Божэ передал табличку с именем умершей в руки Хуа Болиня, а посмертный портрет, на удивление всем, вручил Хуа Чжи.

Хуа Чжи не стала спрашивать почему. Держа в руках картину, которую она сама и нарисовала, девушка вместе со всеми младшими братьями и сестрами стояла на коленях снаружи траурного зала в ожидании выноса гроба. Еще вчера вечером барышня распорядилась, что сама она поведет младших братьев провожать бабушку в последний путь, а сестры останутся дома.

Звучавшие среди буддийских песнопений удары в деревянных рыб тихонько отзывались в самой глубине души.

Гроб подняли крепкие слуги. Несли гроб Ян Суйань, Сун Чэнхао, Чэнь Даи, а также племянники и внучатые племянники почтенной госпожи со стороны ее родни. Смотрелось все организованным кое-как, да еще и бедновато.

Гроб тронулся. Все оплакивающие, поддерживаемые пожилыми слугами, вышли за врата. Все стали кланяться и выражать свое почтение, слышались крики, звучали буддийские песнопения и удары в деревянных рыб. Стоял гул человеческих голосов, напоминавший клокотание кипящего котла. И в этот миг горечь как-то сама собой рассеялась. Хуа Чжи надела накидку и подумала: за семь дней, наверное, вся печаль из нее уже полностью вышла.

Гроб вынесли за главные врата. Хуа Цзинь, стоя на коленях, плакала навзрыд, но из семьи Хуа – господ и слуг – никто не подошел: все лишь холодно наблюдали за ней со стороны. Тут уж даже самые несмышленые поняли, как семья Хуа теперь относилась к Хуа Цзинь. В конце концов Сун Чэнхао, сопровождаемый взглядами толпы, отвел свою мать в сторону.

Он ужасно жалел, что все-таки оказался здесь сегодня! Отец его не явился, братья и сестры – тоже, а он пришел! И так опозорился! С таким вот отношением семьи Хуа к его матери никак не могло быть все в порядке, как Хуа Цзинь утверждала до этого!

Сун Чэнхао на душе стало от этого противно, но движения его по-прежнему были нежны. И только Хуа Цзинь, которую он поддерживал, чувствовала, с какой силой он ее взял.

Женщина, терпя боль, опустила голову и заплакала. Та маленькая, настоящая печаль, что еще была в ее сердце, мгновенно улетучилась, осталась лишь лютая злоба!

Я должна перехватить инициативу. Тогда Хуа Чжи, хоть сто ртов имей, не сможет грязью поливать меня, свою старшую. И еще дом Сун – надо придумать, как им обхитрить.

С такими мыслями Хуа Цзинь подняла глаза на Хуа Чжи и неожиданно встретилась с ее взглядом, холодным, полным презрения, словно она на мусор смотрела.

Она… Да как она посмела!

У Хуа Цзинь потемнело в глазах. Если бы сын не держал ее крепко за руку, она бы, кажется, бросилась и разорвала в клочья эту мелкую, осмелившуюся смотреть на нее такими глазами.

Похоронная процессия медленно покидала переулок.

Хуа Чжи шла спиной к началу шествия и потому не видела, что происходило позади нее. Когда раздались удивленные возгласы, а процессия с паланкином на мгновение остановилась, сердце ее рухнуло вниз. Пренебрегая правилами, она тут же обернулась, и увиденное заставило сбиться ее дыхание.

На главной улице южной части города через каждый шаг стояли маленькие столики. На тех столиках воскуривали благовония, зажигали свечи и отправляли ритуальные деньги в загробный мир. Люди были в головных уборах гуаньцзинь[259]. Все облачились в наряды для малого траура[260]. В воздухе витала торжественная, тихая скорбь.

Когда процессия приближалась к какому-то из столиков, стоящий за ним человек совершал земной поклон и поднимался лишь после того, как родственники с гробом продвигались дальше.

Хуа Чжи вместе с младшим братом отвечала на поклоны собравшихся. Прежняя печаль, казалось, вернулась к ней. А среди самой процессии вновь раздались чьи-то рыдания.

Даже обычные зеваки, смотря на то, как некогда процветавшая семья Хуа за несколько месяцев лишилась дома и пала, невольно горько вздыхали, проникаясь некоей жалостью, словно лисы, горюющие о смерти зайца[261]. Если уж семья Хуа, простоявшая незыблемо целое столетие, столь странным образом рухнула, кто знает, когда настанет наш черед.

Вереница людей, пришедших почтить память, тянулась до самого родового кладбища дома Хуа.