Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Хуа Чжи вместе с братом низко поклонилась, благодаря этих людей как за их участие в похоронах, так и за их верность долгу перед старшим поколением.

Возможно, кому-то из них в свое время помог дедушка Хуа Чжи, а кто-то получил милость от ее отца. Но главной причиной, побудившей стольких людей прийти сегодня сюда, оказалось лишь то, что все они были людьми учеными: они чтили ее деда, чтили всю семью Хуа – этот живой символ, воздвигнутый людьми образованными. Потому они и предпочли, рискнув навлечь на себя гнев императора, прийти и почтить память усопшей.

Она приняла эту благодарность от имени своего дедушки, от имени всей семьи Хуа.

Обе стороны совершенно искренне поклонились друг другу.

По правилам, незамужним дочерям не разрешалось ступать на территорию родового кладбища. Хуа Чжи не стала оспаривать существовавшие устои. Она передала посмертный портрет двоюродному брату Боюю, а сама, опустившись на колени у входа, провожала процессию взглядом, пока та не скрылась из вида. Лишь тогда девушка, опираясь на Инчунь, решила подняться.

К этому времени толпа еще не разошлась. Все собравшиеся разглядывали старшую внучку семьи Хуа. За последние несколько дней весть о том, что почившая почтенная госпожа Хуа в обход четырех невесток передала бразды правления старшей внучке, уже все слышали.

В столице было много праздношатающихся господ из богатых семей, которые посылали людей разузнать о Хуа Чжи. Но собранные сведения оказались весьма скудны: кроме того, что она расторгла помолвку с семьей Шэнь, о ней сказать-то и нечего было.

Она родилась и выросла в столице, никогда не участвовала в любимых остальными барышнями собраниях вроде любования цветами или прогулок по садам. Не сыскалось у нее в городе и близких подруг среди дочерей знатных домов. Она жила во внутреннем дворе семьи Хуа словно невидимка и только сейчас вдруг объявилась на людях.

Всем было любопытно: каков ее характер, какова ее внешность. Если бы не те, кто встретился с ней на похоронах, а затем разнес слух о ее неземной красоте, подобной феям, все бы решили, что законная внучка семьи Хуа просто слишком уродлива, чтобы показываться на людях.

Многие в этот миг надеялись, что налетит ветер и сорвет с ее головы накидку, позволив им увидеть, сколь же прекрасна была старшая барышня Хуа!

Но, как назло, ветер так и не поднялся, и Хуа Чжи просто села в повозку.

Та медленно тронулась. Ван Жун, затесавшийся в толпе, подал знак, и несколько человек, скрывавшихся в тени, последовали за ним, не отставая ни на шаг.

Хотя жители южной части города и не могли сравниться с обитателями роскошных северных особняков, в этот район тоже не всякий был вхож. Когда провожали в последний путь почтенную госпожу, проживавшие здесь люди тоже сооружали маленькие алтари и прощались с ней, а в двух семьях церемонией руководили лично главные госпожи.

Под навесом громко рыдала Хуа Цзинь, и ее плач болью отзывался в сердцах остальных. Вид у нее в этот момент был, прямо сказать, неважный: волосы растрепались, седые пряди на висках уже невозможно скрыть, глаза покраснели и распухли, лицо все морщинами покрылось – одним словом, жалкое зрелище. Где уж тут прежний величественный вид этой дамы!

Она втайне ненавидела Хуа Чжи, которая и довела ее до такого состояния, и, озлобившись, не стала приводить себя в порядок, а нарочно сделала вид, что ей было куда хуже, ожидая, что это заметят и другие.

После предыдущей сцены всем теперь хотелось выведать, что же произошло между Хуа Цзинь и ее родным домом. Вскоре нашлись люди, которые подошли утешать ее якобы потому, что она им была небезразлична, и тут же принялись расспрашивать, что же с ней приключилось.

Хуа Цзинь, качая головой, стала рыдать еще громче, выкрикивая во время плача «матушка моя».

Видя, как она горько слезами обливалась, люди, естественно, не могли не проникнуться сочувствием к этой особе.

– Зачем скрывать такое? Если обижают замужнюю дочь, когда тело ее матери еще даже остыть не успело, – это уже перебор.

– Никто меня не обижает, нет…

– Столько народу своими глазами все видело, разве можно младшим так обходиться со старшими? Нет на свете такого правила, которое бы им это позволяло. Скажите, разве я не права?

Под навес зашли еще несколько женщин, проживавших по соседству. Подошли они, видимо, чтобы послушать не доходившие до посторонних ушей семейные разборки дома Хуа. Но, живя в столице, они умом не были обделены, а потому лишь мычали да отнекивались, не высказывая никакого собственного мнения.

Хуа Цзинь это и не было нужно – ей требовалось лишь одно: чтобы через них сия весть разнеслась по всей округе.

Помявшись изрядно, Хуа Цзинь наконец заговорила, все всхлипывая:

– Матушка перед кончиной велела мне прийти в родительский дом и наказала впредь помогать семье. Не думала я, что через несколько дней она покинет нас. Ничего я у них не брала. Семья Хуа и так в таком положении, где уж мне совесть просто позволит еще что-то из родного дома тащить. Отчего же мне никто не верит? Я ведь тоже дочь семьи Хуа, хоть и выданная замуж!

Ссоры из-за личной выгоды – обычное дело в знатных семьях. А потому в это и поверили столь легко. Более того, на лицах женщин появилось выражение, так и говорившее «мы так и знали». Было ясно, что ее слова их не удивили, просто не ожидал никто из собравшихся женщин, что в семье Хуа, столь славящейся своими порядками, случится нечто подобное. Стоит эти слухам поползти, как сто лет поддерживаемая репутация рода Хуа обратится в прах!

В глазах женщин светилось сдержанное воодушевление. Наслаждение от возможности что-то разрушить лишь больше распаляло их чувства, они даже не заметили, как повысили свой голос:

– Это старшая барышня Хуа, верно? Она ведь сейчас в семье Хуа всем заправляет? И как это почтенной госпоже пришло в голову в обход собственных невесток передать бразды правления ей?

Хуа Цзинь не подтверждала, но и не отрицала их догадки, а лишь плакала куда пуще прежнего.

Что уж тут еще можно не понять? Женщины переглянулись, и одна из них, подойдя, стала увещевать:

– У честного человека совесть и так чиста, ему не надо оправдываться. Семья Хуа так с тобой