Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

– Верно говорите, у честного человека совесть и так чиста, – вышла Хуа Чжи, словно не замечая их смущения. Она не подходила близко, а стояла у своей повозки и спрашивала: – Тетушка, хочешь сказать, что племянница тебя обижает?

Хуа Цзинь считала, что перехватила инициативу, что Хуа Чжи, как ни крути, не переспорить, ведь она – ее старшая тетка. Но, услышав столь прямолинейные слова, она заподозрила что-то неладное.

Не дожидаясь ее ответа, Хуа Чжи кивнула и добавила:

– Впрочем, ты не ошибаешься, это действительно я запретила тебе входить в дом семьи Хуа.

Зеваки расступились, но ушки навострили. После таких вот слов они удивленно уставились на Хуа Чжи. Лица под накидкой полностью видно не было, но по открытой их взору половине уже можно было судить о красоте девушки, молва о которой разлетелась по всему городу. Вот только было ли у нее, кроме симпатичной внешности, что-то еще?

Хуа Цзинь не знала, какой ход задумала сделать Хуа Чжи, но не могла упустить подвернувшуюся ей возможность перебить ее. Подняв изможденное лицо, она проговорила, попутно всхлипывая:

– Я лишь хотела вернуться домой, чтобы соблюсти траур по матери, не более.

– Следуя предсмертному наказу бабушки, отныне слава и бесчестие семьи Хуа не имеют к Хуа Цзинь никакого отношения. Тетушке Хуа Цзинь запрещено переступать порог этого дома!

У Хуа Цзинь приоткрылся рот, ей вдруг стало по-настоящему страшно. Она испугалась, что Хуа Чжи сейчас скажет что-то еще более ужасное. Женщина хотела было остановить ее, но опоздала.

– Не сумев удержать собственного мужа, во время тяжелой болезни бабушки ты явилась к ней просить служанку из покоев собственной племянницы себе в наложницы, довела почтенную госпожу до такого состояния, что у нее началось кровохарканье, а затем она умерла. Тетушка, так кто же кого в итоге обидел?

– Я не… Ты… Все это клевета! – запаниковала Хуа Цзинь. Не так должно было все быть! Как посмела Хуа Чжи проявить такую дерзость! Неужели она не боится, что девушки из семьи Хуа больше никогда не смогут выйти замуж? Неужели не боится, что сама останется никому не нужной? Как она посмела!

Хуа Чжи бросила на нее холодный взгляд:

– Хуа Цзинь, я тебя не прощу.

Ту боль, что тогда испытала бабушка, ты прочувствуешь вдвойне. Нет, вдвойне слишком мало. Без десятикратных, двадцатикратных страданий тут никак не обойтись.

Что ж, будем действовать постепенно.

Хотя Хуа Чжи родилась и выросла в столице, у нее было телосложение, свойственное южанкам: узкие плечи, тонкая талия и лебединая шея[262]. Ростом она была невысока, но выглядела весьма стройной.

Когда она желала остаться незамеченной, в глазах других она была просто красивой барышней из благородной семьи. Но стоило ей холодно посмотреть на человека, у кого при этом была нечиста совесть, как он уже не осмеливался даже поднять взор на нее.

Сейчас под ее пристальным взглядом Хуа Цзинь невольно попятилась, ноги ее подкосились, и она опустилась на землю. Оказавшись в столь неловком положении, она попыталась была встать, но эти ее несколько попыток не увенчались успехом.

Все сейчас устремили на нее свои взоры.

Люди из семьи Хуа, обычные зеваки – никто не подошел, чтобы помочь ей подняться. От стыда и досады по ее щекам потекли слезы, выглядела женщина жалко, словно обиженная всеми особа.

Но кто бы мог подумать? Эта, казалось бы, достойная жалости женщина до смерти довела родную мать и пыталась еще сильнее взбаламутить воду в доме своего отца, забыв о благодарности за свое рождение, забыв о благодарности за свое воспитание, забыв о сестринской любви, забыв, что всем, что у нее сейчас имелось, она была обязана семье своих родителей.

Хуа Чжи с высоты своего положения смотрела на Хуа Цзинь. Когда все уже думали, что она скажет еще более резкие слова, девушка вдруг развернулась и стала подниматься по лестнице. Полы ее накидки развевались на ветру, и капюшон вдруг слетел с головы.

С того места, где стояли те женщины, был виден лишь ее профиль, действительно прекрасный: высокая переносица, белая кожа, на фоне которой черные волосы казались еще темнее.

Нянечка Су поспешно надела на голову старшей барышни капюшон и, поддерживая ее, вошла с барышней в ворота.

Управляющий Сюй, будучи уже немолодым, не пошел с процессией и сейчас встречал их у входа:

– Старшая барышня, а как быть с той, что снаружи…

– Не обращайте на нее внимания. Если она посмеет переступить порог дома семьи Хуа, велите людям гнать ее вон.

– Можете быть спокойны, старшая барышня, она сюда не войдет!

Траурный зал уже разбирали. Хуа Чжи стояла там, молча наблюдая за процессом, а спустя время сказала:

– По правилам, монахи должны будут еще вернуться сюда?

– Да, должны прийти еще на час почитать сутры, чтобы прогнать злых духов и оградить дом от несчастий.

– Приготовьте растительную пищу и фрукты, примите гостей как следует.

– Слушаемся.

* * *

Вернувшись в комнату и ополоснувшись, Хуа Чжи не решилась принимать ванну, боясь, что если расслабится, то уже не сможет поднять себя сегодня.

Траурные одежды она больше не надевала, переодевшись в наряд серебристо-голубого цвета, который почти не отличался от предыдущего. Всем отпрыскам семьи Хуа предстояло соблюдать траур целый год, и она не знала, была ли у остальных подходящие одеяния неярких цветов.

Если торговля пойдет хорошо, нужно будет сшить всем по нескольку комплектов такой одежды.

– Барышня, выпейте немного бульона. – Фудун поднесла пиалу прямо к губам Хуа Чжи. Содержимое источало очень аппетитный аромат.

Хуа Чжи сделала несколько глотков:

– Положила грибное масло[263]?

– Да, барышня, я сама его приготовила. Поспрашивала – это не нарушает правил.

Целый год. Нельзя же весь этот период питаться лишь постными растительными блюдами, организм такого просто не выдержит.

– Сделай побольше и отнеси его на главную кухню.

– Слушаюсь. – Фудун радостно отозвалась и вприпрыжку выбежала.

Инчунь, тщательно разминая затекшие плечи барышни, пробормотала:

– Бегает, скачет. Ну что это за манеры? Все правила, что ли, позабыла?

– Говори это ей, а мне незачем. – Хуа Чжи закрыла глаза, позволяя телу подстроиться под такт движений служанки. Было немного больно, но в целом терпимо.

Инчунь замолчала. Если бы не то, что Фудун пережила такое потрясение, она бы не стала так