НеТёмный 10 - Александр Изотов

Я подошёл ближе, разглядывая художества. Краски давно выцвели, стёрлись, кое-где камень был потрескался, но изображение всё ещё можно было разобрать.

На фреске была изображена гора, и я легко узнал её. Прошли тысячи лет, а вулкан Жерло, колыбель всех броссов, не изменился. Только здесь из него извергался поток лавы — огненная река стекала по склону, разделяя толпу людей на две части. С одной стороны стояли мужчины и женщины, кто в доспехах, кто голышом. С другой женщины в знакомых мне уже одеяниях — в таком же, помнится, была Мать бросов и её жрицы.

Вулкан извергался, выбрасывая клубы пепла и дыма в небо, и в этом дыму застыла фигура гигантского воина, занимавшего едва ли не полнеба. Его лицо было скрыто тенью, и он замахивался топором, увенчанным чёрным и белым камнями. Казалось, вокруг этой фигуры клубился мрак.

У меня зачесались руки. Нет, конечно, топор Огнезима был хорош, но всё же эти пальцы соскучились по Губителю Древа…

— Хморок ушёл, — тихо сказала Рогнеда, и я понял, что теперь говорит именно она, пайнка, а не богиня, — Он исчез, оставив этот мир, свой народ… и свою жену. Одни приняли его уход как неизбежность. Другие — не смогли.

Она указала на группу людей, стоящих по левую сторону от лавовой реки.

— Твои предки, броссы. Они остались в Бросских Горах, продолжили чтить Хморока, как бога мрака и смерти. Его уход стал лишь новой вехой в вере северных богов.

Затем она перевела руку на правую сторону.

— А это — мы. Жрицы Жерла, которые посчитали предательством то, что Хморок покинул нас. Наверное, ты знаешь, что у жрецов и у богов особые отношения, и это даже больше, чем любовь.

Я лишь поджал губы.

— Ну, примерно, — сказал я, хоть и всё прекрасно знал.

— Мы не могли больше молиться ему в пустоту… и тогда Морката повела нас на запад, сквозь ледяное море и снежные земли в эту страну сосен и елей. Дева Морката, которая никогда не имела мужа, разделяла наше горе от предательства. Так мы отделились. Так мы стали пайнками.

Я перевёл взгляд на центр фрески. Лавовая река, разделяющая народы. И фигура бога, уходящего во мрак. Всё произошло, когда Хморок бросил вызов смерти… или наоборот, бессмертию?

— Значит, вы ушли, потому что не приняли смерть своего бога? И предпочли сделать вид, что его никогда не было?

— Мы не сделали вид, — резко ответила Рогнеда. — Мы вычеркнули его из памяти! Боги существуют одновременно и в прошлом, и в будущем, и они неделимы. Морката не всегда была женой Хморока, и именно в ту Моркату мы и верили.

Она усмехнулась и вдруг сказала:

— Вообще-то, довольно занятно было. Воля целого народа разделилась… Маюн ведь тебе сказал про волю смертных, какой могучей она бывает. Я ничего не могла сделать, но и не могла бросить своих детей.

Я промолчал. Дело былое, чего ворошить?

На фреске было ещё кое-что. У бога, скрывавшегося в дыму, были разные глаза. Как чёрный и белый камень в топоре, так же сияющий и чёрный глаз.

Занятно, занятно… Я, кажется, даже догадываюсь, почему у него один глаз сияет. Кто-то ведь спёр глазик-то у братца, да, Хморок?

— А что там? — спросил я, положив руку на шершавую стену и чувствуя осыпающуюся краску.

Я обернулся, услышав вздох Норды. Рогнеда покачнулась, заваливаясь, и я едва успел подхватить её. Богиня в ней угасала, я чувствовал это — её присутствие становилось всё слабее, словно тающий лёд. Но вообще, Морката продержалась на удивление долго в мире смертных, даже Бездне нос утёрла.

— Мой предел иссяк, бросс Малуш, — прошептала она, но теперь это был уже не голос Моркаты. Скорее, самой Рогнеды, обессилевшей и опустошённой.

Она сжала мою руку, и в её глазах снова мелькнула холодная искра — последняя вспышка божественной воли.

— Норда! — голос прозвучал как приказ, и жрица, стоявшая у входа, тут же оказалась рядом и опустилась на колени.

— Ты расскажешь броссу об Избранном. Ты расскажешь ему всё, о чём он спросит!

Норда, по-прежнему не поднимая глаз, склонила голову.

— Да, моя богиня!

Затем Рогнеда перевела взгляд на Виола. Бард так и стоял, пожирая глазами фреску, но тут обернулся и опустился на одно колено.

— А ты, бард, — сказала она, и голос её снова окреп, — Знай: твоё проклятие сослужит тебе последнюю службу. Когда это случится, оно спадёт. Но до тех пор… терпи.

Виол хотел что-то сказать, но в этот момент из его груди раздался смех — звонкий, беззаботный, совершенно неуместный в этом месте. Это был Маюн.

— Ну вот, северная моя краса! Давно бы так, пора бы уже и о нас, обычных смертных, подумать, — бог музыки улыбался.

Глаза Рогнеды полыхнули холодным огнём, но Маюн уже исчез, оставив удивлённого Виола в полном недоумении. Он коснулся своих губ, мол, я сейчас что-то говорил⁈

— Ну и ну… — прошептал бард, — Как же я от вас, богов, устал.

Рогнеда выдавила последнюю улыбку, но вдруг обмякла. Тут же потух и её лунный свет в зале, поэтому мне пришлось зажечь свой огонёк. Атмосфера, кстати, сразу теплее стала тут…

Я уложил её на каменный пол, подложив под голову выцветшую ткань с алтаря. Она была в глубоком обмороке, и даже дыхание её стало почти незаметным — богиня высосала из неё слишком много сил.

— Она будет жить? — спросил я у Норды.

Жрица кивнула, хотя лицо её оставалось мрачным. Эх, переборщила Морката с высокомерной жрицей. Немножко, кажется, поломала.

— Да, — кивнула Норда, неожиданно ласково глядя на Рогнеду, — Но она будет спать долго. Морката взяла от неё всё, что могла… Боги не щадят своих сосудов.

Она вздохнула. Да уж, про кого это было сказано, непонятно.

Я помолчал, глядя на бледное лицо Рогнеды. Она казалась совсем юной, почти беззащитной — не той воительницей, что похищала Писание и бросала вызов самой Креоне.

— Что ты хотела мне сказать? — спросил я, поворачиваясь к Норде.

Жрица встала, подошла к стене с фреской и провела ладонью по шершавому камню.

— За этой стеной, — сказала она тихо, — находится вход в подземелье. Настоящее подземелье, где хранится