Старый, но крепкий 12 - Максим Игоревич Крынов
Я поднялся со скамьи и направился к выходу. Надо пойти к Саулу и надеяться, что тот снимет свои установки.
До «Трех медных кубков» добрался быстро. Шагал так бодро, что прохожие оборачивались, а у поворота возница придержал мула, давая мне пройти перед оглоблями. Мелькали беленые стены с потеками под окнами, полосатые навесы, корзины с желтыми плодами. Мальчишка тянулся палкой к застрявшему над дверью мячу. А мне хотелось объяснить этим людям, сколько полезного сделал для них Саул, и благодаря кому они могут получить бесплатную помощь в лечебнице. Желание зудело на краю сознания, но теперь я его хотя бы отслеживал.
В трактире пахло пролитым вином и пахучей лекарской мазью. Столы уже подняли, обломки скамьи сдвинули к стене. Кровь пытались оттереть наскоро и только размазали по половицам.
Хозяин молча указал на лестницу. В отведенном Саулу зале Фая стояла рядом с Шэном. На скуле блестела мазь, возле уха слиплась вымытая прядь. Жена обрадовалась мне, однако навстречу не пошла, продолжая разминать ушибленное плечо.
— Я могу начать, когда вы позволите, — сказал Саул, глядя на застежку моей одежды. Перед ним лежало письмо, прижатое пустой чашкой. — Сначала сниму то, что мешает вам оценивать мои действия. Затем установки, связанные с работой, управлением филиалами и вашими решениями за последние дни. Ваша память останется нетронутой.
— А если после вашего лечения он опять скажет, что все прекрасно? — спросила Фая. — Как нам понять, что вы действительно сняли внушения?
Саул пожал плечами. Благо, я, пока сидел в лаборатории, нашел несколько мест в воспоминаниях, на которых можно проверить результат.
Саул протянул руку, приглашая меня сесть напротив, и я опустился в кресло. Одна ножка попала в щель между досками; пришлось немного сдвинуться, чтобы не качаться. Шэн занял место сбоку от старика, откуда мог одним движением перекрыть ему обзор, Фаэлина осталась возле меня.
Я еще раз вспомнил свою готовность приседать по чужой просьбе и поднял глаза.
Знакомая тяжесть за веками появилась почти сразу. Захотелось устроиться поудобнее, расслабить плечи, довериться человеку, который лучше понимает, что сейчас делает.
Саул едва заметно шевельнул губами, и это желание исчезло. Я по-прежнему видел то же загорелое лицо, внимательные глаза и морщины у рта, только человек напротив вдруг стал обыкновенным. Прежде от его одобрения делалось тепло и спокойно, а теперь передо мной сидел человек, вынудивший меня подписать невыгодные бумаги.
Саул вытер лоб рукавом и снова поймал мой взгляд.
— А теперь я…
Тем временем расписание варок перестало казаться незыблемым: одну партию можно доверить мастерам, другую отложить. Отлучиться к жене на вечер тоже можно. Больные не останутся без помощи, зелья на складе не исчезнут.
Затем вернулись сомнения по поводу «Цепи разумов».
Старик опустил веки, несколько раз глубоко вдохнул и попросил:
— Проверьте, пожалуйста, результат.
Я вернулся к первому разговору, к поднятой руке и налитому чаю, затем еще раз перебрал остальные отмеченные эпизоды. Голова оставалась ясной, никакой слабости после снятия внушений я не чувствовал. И самым убедительным признаком освобождения оказывается нарастающая ярость. Она поднимается откуда-то из-под ребер, стягивает мышцы живота, отдается тяжелым стуком крови в ушах. Хочется протянуть руки через стол, взяться за эту сухую старческую шею и оторвать.
Иными словами, у меня ПОДГОРАЕТ.
Семь лет этот человек вмешивался в мою жизнь. Сам дом я выбрал, Фаю любил, с братом общался, племяннице радовался — все это принадлежало мне. Но рядом с каждым моим желанием незримо присутствовало чужое разрешение. Захотеть перемен, встревожиться, разозлиться достаточно сильно, чтобы подняться и разобраться с происходящим, становилось труднее благодаря заботливому участию менталиста. Теперь уже невозможно выяснить, сколько решений я отложил именно поэтому. Сколько раз счел неважным то, чем следовало заняться немедленно.
И после этого Саул усадил меня напротив и принялся укорять за бездействие.
Он говорил о загубленных возможностях, о забытых больных, о мальчишке из трущоб, который когда-то хотел сделать мир лучше. Говорил с печальным участием, словно имел полное право оценивать, достойно ли я прожил эти годы. Собственную причастность он предусмотрительно объявил отговоркой. Печати ведь не запрещали отправлять деньги храмам! Можно было «просто преодолеть последствия устроенного им воздействия», а раз не преодолел — значит, виноват сам.
От этой наглости сводит челюсти.
Причем моего филиала, доходов и работы ему оказалось недостаточно. Он полез туда, где я годами проводил границу даже для самого себя. «Цепь разумов» висела перед глазами семь лет. Я знал, насколько она полезна, прекрасно представлял возможности и все-таки оставлял выбор несделанным. Теперь пять чужих сознаний связаны с моим, а возможность отказаться от самого выбора уже утрачена.
А еще меня жжет воспоминание о Фае. Она приехала за мной. Искала людей, договаривалась, рисковала, пыталась понять, что произошло. Сидела рядом, задавала вопросы, просила вернуться хотя бы на вечер.
А потом я выдал ее отряд. Собрал сведения, передал Саулу и даже попросил обращаться с ней осторожнее. Заботы о жене хватило на просьбу помягче с ней обойтись, когда люди старика будут ее хватать. Он умудрился использовать даже мое желание защитить Фаю, превратив его в объяснение предательства.
Ссадина на ее скуле находится совсем рядом. Красные полосы на запястьях тоже никуда не исчезли после того, как Саул закончил работу. Наемники, которым она едва ли нравилась, дрались за нее до конца. А собственный муж помог устроить засаду.
И теперь виновник всего этого сидит на расстоянии вытянутой руки.
Он действительно открывал лечебницы. Действительно кормил людей, помогал повитухам, заботился о шахтерах. Я помню все хорошее, что было сделано за эти дни. Но каждое спасенное чужое здоровье старик словно заранее записывал себе в право распоряжаться моим. У него находилось оправдание для каждой следующей уступки, которую я должен был сделать. Достаточно полезная цель — и вот уже можно забрать деньги, годы, решения, жену, а затем терпеливо объяснить, почему возмущаться совершенно неуместно.
Саул открывает глаза, замечает мое лицо и замирает. Его взгляд на мгновение задерживается на моих руках. Прежняя привычка смотреть прямо в глаза исчезает: старик опускает голову, осторожно кладет ладони на стол, оставляя их на виду.
Фая смотрит на меня долго и внимательно.
— Я хочу, чтобы он за это ответил, Китт, — тихо говорит она. — Он должен ответить за все, что сделал с тобой и со мной, и с другими. Я хочу, чтобы ты это знал, прежде чем начнешь решать, как с ним поступить.
— Я хочу жить, Китт, — произнес Саул. Пальцы на столешнице мелко дрожали. — Я готов обсуждать возмещение вреда, вернуть полномочия, передать деньги и назвать людей, которые действовали по моим поручениям. Готов рассказать