Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
Я и раньше знал, что он, вопреки моим запретам, подбирался к окну и подолгу следил за тем, что делается во дворе. Но в последнее время он делал это молча, только иногда как-то жалобно поскуливал. Теперь же он просто бесновался, видя, что его стая собирается уехать без него. Он орал, выкрикивал какие-то клички вперемежку с грязными ругательствами, стучал кулаками по подоконнику и раме, раня себя о торчащие осколки стекла. Мне даже показалось, что он собирается выпрыгнуть во двор, но инстинкт самосохранения не дал ему этого сделать. Дикари во дворе слышали эти вопли и реагировали на них по-своему. Кое-кто помахал ему рукой, кто-то пару раз выстрелил в воздух... Словом, они не собирались задерживаться и о брошенном товарище всерьез не сожалели. Когда моторы их мотоциклов взревели и машины рванулись с места, Пятница упал на пол и забился в припадке. Какими только словами он не называл своих бывших приятелей, какие несчастья не призывал на их головы! Его просто рвало словами, да такими, каких я не слышал за всю свою жизнь... Он внушил бы мне отвращение раз и навсегда, если бы я не понимал, что он сейчас испытывает — одиночество и безграничное, надрывающее сердце отчаяние. Полтора месяца назад, когда из всего небольшого населения Бастиона остался в живых я один, мне так же хотелось выть и кататься по полу. Так что хоть в чем-то мы были теперь похожи.
Говорить с ним сейчас было, по всей видимости, бесполезно, это только усилило бы его ярость. Кажется, он склонен был винить весь свет и меня в первых рядах в том, что стая его покинула. У него даже пена пошла изо рта, так ему было худо. Я ушел к себе, какое-то время слушал его горестные завывания, но потом не выдержал, надел наушники и включил Грига.
Хуже нет, когда человек не способен искать утешения у себе подобных. Надеюсь, когда первый приступ горя и ярости пройдет, мой Пятница волей-неволей начнет искать какие-то пути установить со мной приемлемые отношения. Ведь, кроме нас двоих, здесь больше никого нет.
Когда стемнело, я вошел к нему с кружкой чая и пакетом крекеров. Честно говоря, ни сил, ни желания готовить приличный ужин у меня в тот вечер не было. Кости ломило, от хронического недосыпания позванивало в ушах. Единственное, что я позволил себе на радостях, что мои недруги убрались, это пару глотков бренди. Запас его тоже выходит, а впереди у меня еще немало холодных беспокойных дней и ночей... Ума не приложу, что я буду делать.
Пятница сидел неподвижно и глядел прямо перед собой. При свете оставшейся лампы было видно, что на лице у него прибавилось царапин, а кисти рук — в темных полосках засохшей крови. На меня он не отреагировал, хотя я заметил, что плечи его напряглись.
— Послушай...
Он не шелохнулся. Я постоял с минуту, потом пристроил кружку и крекеры на полу рядом с ним и ушел. Стоило мне закрыть дверь, как об нее с той стороны что-то с грохотом ударилось. Прозрачный пластик не разбился, но по нему побежали трещины и что-то потекло. Судя по всему, Пятница запустил кружкой мне вслед. Нет, чувствую, мы с ним не скоро сможем договориться.
* * *
Мы не сможем договориться вообще. Он не знает ничего, кроме собственных потребностей и желаний, и ни с кем не привык считаться. Видимо, в стае у них действовал жесткий закон физической силы, а здесь Пятница чувствует, что я, мягко говоря, не самый могучий соперник. Сегодня я обнаружил, что он стоит на ногах, держась за подоконник. Это требует от него усилий, но все-таки он стоит. Еще немного — и я смогу удерживать его на расстоянии только с помощью пистолета, потому что за все время нашего совместного житья мне так и не удалось установить с ним никаких отношений. Я для него не тот, кто помог ему выжить, а только тот, кто выдает еду.
— Дай еще.
— Я не могу тебе давать больше, потому что у нас осталось совсем мало продуктов. Если мы будем есть помногу, то скоро начнем голодать.
— А мне плевать! Сам ешь меньше! Тебе вообще давно сдохнуть пора!
Я в очередной раз начал терять терпение и помахал перед ним оружием. Это его немного остудило, и он только бросил на меня злобный взгляд. Ничего, скоро он совсем окрепнет, и тогда уж одними взглядами дело не ограничится. Я опять начал думать, не пристрелить ли мне его, пока не стало слишком поздно. Надежды на улучшение отношений между нами — почти никакой. А ухудшение возможно в единственном варианте: один из нас убьет другого, вот и все.
— Я с тобой вообще ничем делиться не обязан. Я делаю это только потому, что мы оба люди, а не звери. Мог бы вообще тебя убить, между прочим.
— Вот и убил бы! Я бы тебя точно убил! Я бы тебя так убил...
— Не сомневаюсь. А можно узнать, за что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделал?
— Ты? Ты?! Ты — мерзкий, вонючий старый...
— Ясно. Пожалуй, не буду я тебя сегодня больше кормить. Позавтракал — и хватит с тебя. Посиди, подумай над своим поведением. Если надумаешь извиниться, крикни.
Он долго и грязно ругался мне вслед. У меня возникло странное ощущение ирреальности происходящего, как будто все было во сне. И в этом сне моя рука сама потянулась к пистолету. Маленький уродец не сделал ничего, что могло бы удержать меня от убийства. Я бы даже сказал, он сделал все, чтобы меня ничто не удерживало. В последний момент я заставил себя положить оружие на блестящую никелированную полку, вместо того чтобы повернуться, ногой открыть дверь в соседний зал, который я только что покинул, и разрядить обойму в грязное, изрыгающее проклятия, но, в сущности, пока беспомощное существо. Почему я не дал себе волю? Не знаю. Возможно, потому что у человека не может и не должно быть таких желаний. Они