Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
* * *
День за днем уходят в никуда. А куда они еще могут уходить, если я заперт здесь, на этой верхотуре? Единственное, что меняется — это состояние Пятницы: молодой живучий организм умирать и не думает, а напротив, набирается сил. Несмотря на то, что разговоры наши по-прежнему бесплодны, Пятница стал вести себя гораздо спокойнее, чем в первые дни. Он уже ест и пьет без моей помощи, может подолгу сидеть. Я пытался давать ему книги, но такое впечатление, что он не умеет читать. Нашлись какие-то комиксы, он полистал их без видимого интереса и тоже отбросил. Вообще, он ни в чем не признает крайностей — не может просто отложить вещь, обязательно швырнет. В разговоре почти сразу переходит на истеричный крик, даже если я не возражаю ему, а просто спрашиваю о чем-то. Не испытывает никакой потребности в соблюдении личной гигиены. Словом, живет так, как будто никогда не знал цивилизации или твердо решил о ней забыть. Я уверен, что музыка, которую я слушаю, доносится и до него. Я пытаюсь говорить с ним о том, что в мире есть не только грязь, помои, животный секс и площадная ругань. Но каждый раз он выказывает мне презрение и недоверие всеми доступными способами вплоть до громкого выпускания газов. Я не знаю, кто и когда успел так крепко внушить ему, что «настоящая жизнь» — это выгребная яма, а все остальное придумано людьми для самообольщения и самообмана, но, кажется, это и есть его единственное убеждение.
На вид ему лет семнадцать, и я чем дальше, тем яснее понимаю, что время уже безвозвратно упущено. Его, по-моему, вообще ничего не интересует, кроме еды и собственных отправлений. Он живет сейчас, может быть, в одном из последних бастионов культуры, в месте, которое чудом сохранило тысячелетние сокровища человеческой мысли, человеческих чувств, но он глух к ним, они для него не просто непонятны, а прямо-таки чужды, враждебны. Он по-прежнему не назвал мне своего имени, не говорит о родителях, о своей жизни в городе. Он — существо какой-то совершенно иной, варварской цивилизации, которая странным образом выросла в недрах нашей, обычной, человеческой, и час за часом планомерно уничтожает ее. И если варвары, покорившие когда-то Рим, волей-неволей взяли у римлян язык, законы, государственность, искусства, то нынешний Варвар в этом плане безнадежен — он гораздо ближе стоит к обезьяне, чем наши самые далеки предки. Антропологи могли бы радоваться: вот оно — недостающее звено! Найти не смогли, так сами вырастили... Подумать только: несколько тысяч лет метаний, переживаний, страстей и духовных взлетов ради того, чтобы в мир пришли существа глухие, слепые и дикие, лишенные элементарных человеческих черт. Что может сделать их людьми? Ничто... Во всяком случае, не Чайковский с Шопеном, не Диккенс и уж тем более не Сартр и Камю.
Вчера натолкнулся на Ницше, читал «Так говорил Заратустра». Долго сопереживал вымышленному пророку, пока мне не пришла в голову мысль, что я с радостью поменялся бы местами с покойным австрийским профессором. Да, в его веке тоже было немало проблем, но дети тогда не набрасывались на родителей с оружием, а если набрасывались, никому и в голову не приходило считать это нормой. Общество держалось на твердой основе, в нем существовали здоровые представления о преемственности поколений и тому подобном. Конечно, я не историк, могу ошибаться в деталях, но в целом я не прочь был бы попасть в то время. А господин Ницше пусть отправляется сюда, в Бастион, где по соседству с ним будет скрестись и ползать существо, полностью освобожденное от косной морали. Как и от всякой морали, впрочем. Вот и побеседовали бы они с Пятницей о человеческом достоинстве и взаимном уважении, а я бы посмотрел на них из пространственного и временного далека! Боюсь только, профессору этот опыт не понравился бы.
После таких размышлений читать уже стало неинтересно, да и сердце пошаливало. Все-таки общение с Пятницей дается мне нелегко. Пришлось опять пить таблетки (а их становится все меньше и меньше). Потом вскрыл последнюю банку с консервированным мясом, сделал бутерброды и отнес в соседний зал. Пятница сидел и угрюмо рассматривал свои башмаки. Он так и сидит целыми днями, практически ничего не делая. Беда в том, что мне и нечем его занять: учиться он ничему не желает, а уметь ничего не умеет. К тому же, в нашем удобном компьютеризированном мире человеку вообще мало что удается делать самому. Правда, на днях Пятница сломал кабину для прослушивания аудиокассет. Тоже занятие. Видимо, когда он совсем окрепнет, здесь камня на камне не останется.
Зря я назвал его Пятницей. У дикаря, который жил с Робинзоном, были любознательность и практически неиспорченная душа. Он не знал, что людоедство — это плохо, а нынешние людоеды и убийцы прекрасно это знают. Я надеюсь, мой Пятница еще никого не убивал. Очень хочется в это верить, хотя бы для собственного успокоения. Все-таки, когда такое случается в первый раз, человеку нелегко переступить черту, что-то внутри мешает, пытается тебя остановить. Вот когда эта черта уже пройдена, тогда уже все равно. Хотя кто знает, как оно происходит у нынешних дикарей? Может, у них изначально нет вообще никакой черты...
Кажется, товарищам Пятницы наскучило ждать, когда я попаду в их лапы. Или они сообразили, что теперь я никуда не денусь и все равно умру? Я читал мемуары Черчилля в дальнем зале и погрузился в размышления. Из них меня грубо вырвал крик, вернее, даже не крик, а вой, несшийся из соседнего зала. Окончательно придя в себя, я различил еще и грохот мотоциклов снаружи.
Первым делом я выглянул