Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

Словом, я ушел в дальний зал и читал там Достоевского, поражаясь тому, как много не понял в нем, когда он попался мне в руки в молодости. И сейчас не все было ясно, но сквозь дикие метания сюжета и мучительные вспышки страстей вдруг проглянула основа, и я, честно говоря, был потрясен ее жесткой, неотвратимой логикой. Все казалось, сейчас я уловлю самое главное... Сейчас, сейчас... Но каждый раз не хватало чего-то, какой-то мелочи во мне самом. В результате я еще больше измучился и с трудом дошел до своей постели. В зале, где находился Пятница, стояла тишина.

Я лег, решив пока не пить лекарств, их и так оставалось совсем мало. Полежал чуть-чуть и погрузился в смутный, неприятный сон.

Пробуждение оказалось не менее неприятным. Пятница, уставший от угрюмого дневного безделья, среди ночи принялся крушить все налево и направо. Я проснулся от грохота и треска за дверью и в первую минуту даже не понял, что произошло. Видно, злость придала ему сил, потому что он швырял стулья, колотил чем-то тяжелым по металлическим стенкам аудиокабин и корпусам читательских автоматов, слышно было, как бьются и хрустят под его башмаками стекло и пластик. Можно было ожидать, что в конце концов он явится сюда, поэтому я заставил себя встать и как можно тише добрести до полки, где лежал пистолет.

Пистолета не было. Я несколько секунд тупо смотрел на пустую полку, не понимая всего ужаса того, что случилось. Потом перевел взгляд на дверь. Она была не заперта. Я сам забыл ее запереть, когда днем вышел ил соседнего зала. Я так привык к тому, что Пятница ограничен в передвижениях, и был настолько поглощен своими мыслями, что за весь день даже не осознал своей оплошности. И теперь у меня не было оружия, а мой противник был отлично вооружен. Судя по производимому им грохоту, он уже вполне мог справиться со мной и без стрельбы, но нажать на курок по всех отношениях легче, чем, скажем, задушить человека или ударить по голове. А главное — я теперь не мог оказать настоящего сопротивления.

 Все, что я мог сделать, эго запереть дверь. Надеюсь, Пятница не услышал щелчка среди грохота и лязга погрома. Еще можно было уйти в дальние залы и сидеть там, вздрагивая от доносящихся звуков и гадая, где сейчас находится противник. Но я не стал уходить, а просто сел на свою кровать, придвинул стул и, взяв его за ножку, взвесил. Рука дрожала. Это была плохая слабость, она сочеталась с ноющей болью в груди. Ну, один раз я, наверное, все-таки смогу нанести удар. И все.

Спустя какое-то время шум за дверью начал стихать. Потом я услышал осторожные, а может, просто нетвердые шаги. Сквозь покрытый трещинами пластик было видно, как Пятница остановился у двери. Я замер. Он стоял довольно долго и, кажется, пару раз даже брался за дверную ручку. Мне казалось, продлись эта неопределенность еще несколько минут, и мое сердце лопнет. Вдруг снова послышались шаги, теперь удаляющиеся. Я ждал подвоха, подозревал, что Пятница вернется и примется крушить двери чем-нибудь, попавшимся под руку. Но этого не случилось, он действительно ушел. Где-то в глубине зала раздалось еще несколько ударов и что-то рухнуло. Свет мигнул. Потом наступила тишина.

Я сидел, не в силах пошевелиться, и слушал гулкое буханье крови в ушах. Время текло, а на меня напало оцепенение и апатия, как будто моя жизнь уже закончилась. Я даже как будто стал хуже видеть. Наверное, прошло не меньше получаса, прежде чем я наконец попытался распрямить спину и обнаружил, что не могу этого сделать. Все в моей груди затекло, так что я первое время не чувствовал ни боли, ни судорожных сердечных спазмов, только неприятный неживой холод. Я лег, стараясь дышать ровнее, и почувствовал, что воздуха вокруг очень мало. Потом пришла и боль, но тупая, от которой по телу разливалась не горячечная тревога, а какое-то отстраненное равнодушие. И только потом появился страх. Я задыхался. Нужно было встать и взять в ящике стола лекарство, хотя бы тот же нитроглицерин, которого, кажется, осталось всего три или четыре таблетки, но стало ясно, что я не встану и не возьму — просто физически не смогу. Перед глазами все плыло, свет обморочно мигал, в ноздри бил странный острый запах, которого — я знал это по прошлым приступам — на самом деле не было. Некоторое время я не способен был даже думать, а мог только лежать, ловить ртом воздух и стараться утишить сердцебиение и боль.

Но в какой-то момент удушье отпустило, и я опять смог относительно спокойно рассуждать. Мне не добраться до стола, а если я не приму таблетку, я, скорее всего, просто отдам концы. Выхода нет — нужно добираться. Но я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой — сразу же впаду в беспамятство. Возможно, мне нужно было подписать договор (мы называли их «приговорами»), который мне подсовывали в Бастионе всего за день до погрома, а не удирать из своей комнаты и не прятаться по углам, как мышь. По крайней мере, я умер бы от укола в миленькой комнате с уютными обоями и кружевным бельем на кровати, и рядом были бы люди. Не те, конечно, которых я хотел бы видеть у своего смертного ложа — не Тильда и не майор Кротченко, которых уже самих давно нет в живых, — но все-таки люди. Пусть даже их участие было бы обычным врачебным профессионализмом, а не искренним чувством... Для чего понадобились эти месяцы сперва одинокого существования, потом кошмара пребывания рядом с Пятницей? Зачем я так дорожил своей старой, никому, в сущности, не нужной жизнью? Я ведь даже не спасал этого юного дикаря, просто не дал ему умереть с голоду, а все остальное сделала природа.

А теперь он мог бы спасти мою жизнь, но — я почти уверен — не станет этого делать. Не знаю, что удержало его от того, чтобы войти ко мне этой ночью с моим же пистолетом в руках. Я далек от того, чтобы считать это милосердием: Пятница не ведает ничего подобного. Скорее всего, это были остатки страха или неуверенность в своих физических силах. Хотя кто знает... Глупая, сентиментальная вещь — надежда.

Но если я сейчас разбужу