Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

его и попрошу участия, показав свою беспомощность перед ним, что он сделает тогда? Полумертвый беззащитный старик — и бурчание в собственном животе, потому что еды уже сейчас не хватает на двоих... Какое жуткое искушение для его несчастной варварской натуры! Прикончит он меня насильственно или просто будет стоять за дверью, прислушиваться и ждать, пока закончится агония, — все равно...

Забавно, но я уже привык к мысли о том, что вот-вот умру. Скорее всего, я даже не доживу до рассвета. Только от руки Пятницы мне умирать не хочется, вернее... Я не хочу, чтобы он переходил эту последнюю черту. Мне почему-то кажется, что до сих пор ему не случалось убивать, и это очень важно. Многое, наверное, было, но не такое. Он ужасен в своей бессмысленной даже для животного агрессивности, и все-таки у меня чувство, словно человек внутри него еще балансирует на хрупкой, не заметной ему самому грани, за которой — только тьма... Хотя очень может быть, что я выдаю желаемое за действительное.

Он молодой, сильный. Пройдет несколько дней, и его здоровье окончательно поправится. Наверняка он найдет способ выбраться отсюда, он же не немощный старик. Может быть, решит уйти в город вместо того, чтобы искать свою стаю или прибиться к другой. Может быть, нет. По крайней мере, у него будет шанс вернуться к человеческой жизни, а уж как он им воспользуется, мне все равно не узнать.

Я не уверен, что он никогда не совершит убийства в будущем, я вообще ни в чем не могу быть уверен. Но, пожалуйста, не сейчас, не из-за меня и не за кусок жратвы! После такого не возвращаются.

Так что...

Подумать только: до стола с лекарствами всего пять шагов. До другого живого существа за стеной — шагов, наверное, пятьдесят. А до рассвета еще часа два или даже три, сейчас так поздно светает... Ночь — не обязательно время зла, она могла бы стать и чем-то другим. Могла бы, но... А впрочем...

Все может произойти за эти два-три часа. Все может случиться.

Не спрашивайте меня, как это произошло. Я это рассказывал под сотню раз, отписал несколько рапортов, получил две затрещины и отсидел пять суток на гауптвахте. Хотя до сих пор не понимаю, чем отличается гауптвахта на наших кораблях от офицерских кают. Разве что выходить нельзя. Ну, для меня это не проблема — я по своей натуре мизантроп, да и харизматичность не из моих качеств. Это я в том плане, что обычно за три дня полета успеваю переругаться со всеми на борту (а что там ругаться с десятью человеками) и остаток полета сижу в каюте.

У меня есть такое подозрение, что именно так нас и отбирают — в смысле способности обходиться без общества себе подобных. Конечно, и физическая подготовка берется в учет, но во главу угла не ставится, ибо будь ты хоть трижды здоровым, но если твой модуль теряет воздух, как стриптизерша — одежду, все равно сила не поможет. В таких случаях главное не теряться и пытаться выкрутиться. Обычно это так и выглядит: одной рукой рихтуешь чего поломалось, другой жмешь «бедственную кнопку». Благо наша организация своих людей бережет по мере возможностей. Потому что таких дураков, что делают такую работу за такие деньги, надо еще поискать. И вообще, лучше спасать старых, чем набирать новых, поскольку, как говаривал командор: «Ветераны свой лимит ошибок уже выбрали». Немного он, конечно, не прав: ветераны тоже ошибаются, иногда так, что потом нечего хоронить. Например, недавно один отрегулировал клапан скафандра так, что его вместо одной атмосферы начало давить семнадцать. Его финал ясен?

Я, конечно, не ветеран — несколько нашивок еще не показатель. Но надо отдать должное нашему Корпусу — как только я пропал с экранов, меня тут же начали искать. Причем довольно успешно. А ведь человека с планеты вытащить, это не куличики из песка лепить. Тем более, такая планета.

Я вообще не понимаю, откуда берутся такие планеты, — я про то, что одно ее существование нонсенс. Когда мы ее обнаружили, я лично насчет названия думал недолго...

Вообще-то после того, как на корабли начали ставить гипердвигатели, Корпус Дальнего Обнаружения не успевает давать названия целым системам, но здесь был особый случай. Мы когда выскочили у этой звезды и провели первичный спектральный анализ, не знали, что делать. Кто-то смеялся, кто-то пожимал плечами. Но когда дошло дело до раздела планет, все сошлись, что она должна достаться мне.

— Вы с ней подружитесь, — сказал командор. — Говорят, твоя слюна прожигает тридцатимиллиметровую броню. Вперед! И как теперь будем ее называть?

Есть такая традиция — офицер, проводящий вторичный анализ планеты, дает ей название. Например, есть уже три планеты Гарро уже не помню в каких системах, еще по планете названо в честь его (лейтенанта Гарро) батюшки и матушки. И вот опять. Но думал я недолго. Я вообще не думал — название появилось, когда я увидел первичные данные. И я сказал:

— Назовите ее Лукрецией Борджиа... — и, сорвав шлем из шкафа, пошел к шлюзам модулей...

Лукреция Борджиа. Как я уже говорил — идиотская планета. А все из-за одного газа. Его смертельная доза для человека составляет пять сотых грамма. А его там была целая планета под давлением полторы стандартных атмосферы. Если кому не понятно, то это была синильная кислота. Мгновенная смерть, газовая камера размером с планету. А я там просидел чуть меньше половины стандартных суток. Я там был, и я выжил. Хвала мне! И хвала Корпусу, что он меня оттуда вытащил.

Хотя вина в том, что я там очутился, лежит исключительно на мне.

Ну да ладно — расскажу вам всю историю. Все связанное с этой планетой. Не то, что я отписал в рапорте. А то, что было на самом деле.

В рапорте я написал, что в системе управления произошел сбой, которого я не заметил. Какой именно — не уточнял по двум причинам. Во-первых, пришлось бы еще исписать кучу бумаг по рекламациям на заводы Сферы. Но второй и главной причиной было то, что никакого