Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

использовать новую, внешнюю по отношению к давно сложившейся системе угрозу, чтобы использовать ее для нарушения сложившегося равновесия в свою пользу. И новый, внешний враг в итоге крушит поодиночке всех старперов — сначала как вдруг обретенный союзник одного из них, потом — как противник любого из оставшихся. Сколько раз люди и страны обжигались на этом, казалось бы, простеньком и давным-давно скомпрометированном маневре — и тем не менее встают на эту банановую шкурку нескончаемо, с уверенностью идиота.

Как Вы относитесь к так называемой «теории мировой элиты»? Ведь основной финансовый капитал накоплен у очень ограниченной группы людей, которые вполне могут иметь возможность влиять на положение дел в нашем мире к своей выгоде.

Какая же это теория? Это объективная реальность, данная нам в ощущениях, которая фотографируется, копируется и отображается нашими прытями чувств, существуя независимо от них..

Какова, на Ваш взгляд, главная опасность для человечества сейчас?

По-моему, я только о ной все время и говорю. Но в двух словах ее очень трудно сформулировать. Торжество утилитаризма, скажем так. Привычка управлять машинами, переросшая в стремление управлять, как машинами, друг другом и вообще миром: захотел — включил, захотел — выключил и положил на полочку до лучших дней... Кажется тебе, что чужая машина барахлит (хотя она просто-напросто иная и работает иначе), — ты, как мастер-ломастер, без колебаний лезешь ее чинить... а потом стоишь и удивляешься: сколько лишних деталей валяется на земле после ремонта! Экологический кризис — отсюда же: я покорил природу, блин! Угроза современных войн — отсюда же: делай, как я, недочеловек хренов, если уж сам не допер до того, что надо делать, как я! И так далее...

Возможное наступление энергетического кризиса неизбежно приведет к усилению социальной напряженности. Не произойдет ли в результате возврат от демократии к тоталитаризму?

Уже происходит. Старый тоталитаризм не очень-то возможен, во всяком случае — скоропалительно. Зато новый, либерально-демократический, основанный не на прямом насилии, а на промывке мозгов, на том, что люди как бы сами хотят, — это уже налицо. Навек мне врезалось в память ухоженное и тупое лицо пожилой американки, уверенной в своей правоте, как железный нарком Ежов... В одной из новостных телепрограмм проскочило во время войны в Ираке: «Нам уже давно следовало туда войти и навести там порядок!». Так и хотелось спросить ее: что ты несешь, дура, ты хоть понимаешь? Что такое «войти»? Что такое «порядок»?

Как Вы считаете, настанет ли когда-нибудь время атеизма? Может быть, в атеизме залог победы над религиозной рознью? Если же человечество свалится в пучину религиозных войн, не кажется ли Вам, что победит ислам? Ведь его носители более пассионарны...

Подозреваю, что атеизм — на самом деле один из мифов уходящей индустриальной эпохи. Его просто не бывает. Человек к нему не приспособлен. Людей, которые не верят в какую-то ценность, оправдывающую и освящающую систему их приоритетов и мотиваций, нет и быть не может. В условиях, когда все решения мы вынуждены принимать не столько рационально, сколько эмоционально, поскольку информации для реального обдумывания всегда недостаточно для принятия стопроцентно рациональных решений, а действовать все-таки надо, вера — единственный способ избежать поведенческого ступора и паралича. Другое дело, что вера вере рознь. Скажем, умирание многовековой мировой этической религии — нечто вроде распада Советского Союза: вместо колоссальной, со своими устоявшимися плюсами и минусами системы, стабильно обеспечивающей более или менее достаточный уровень духовного и организационного единства огромного, состоящего из самых разных групп и слоев коллектива, наступает время яростных и тупых мелких племенных божков, каждый из которых враждует со всеми остальными. Ничего хорошего в этом нет. То, что мы обычно называем атеизмом, есть состояние, когда место великих святынь с тысячелетними стажами занимают всевозможные скороспелые локальные бесы, колдуны и маньяки, сектанты и националисты... Рознь от этого лишь увеличивается.

Что же касается ислама, то он ведь только европейцу кажется единым. Он тоже очень разный. Как о христианстве и даже, возьмем мельче, о православии нельзя судить по каким-нибудь хлыстам и трясунам, так и об исламе нельзя судить по ваххабитам и талибам. В христианстве, скажем, теоретически можно найти элементы антисемитизма. Куда уж тут денешься: распяли так распяли, всей площадью кричали Пилату: «Распни его!» Но акцентировать на этих элементах внимание и делать из них политические выводы станет только тот, кто по тем или иным причинам, как правило, весьма далеким от истовой веры, хочет раскрутить политический или даже силовой конфликт. То же — и в исламе.

А считать всех преступников и насильников более пассионарными, чем непреступники и ненасильники, просто потому, что от них шума и крови больше, — это очень распространенная ошибка, стоившая человечеству немало слез. Эпилептик во время припадка выглядит куда более решительным и активным, чем, скажем, человек, пишущий стихи или размышляющий о всемирном тяготении. Мелкая тоталитарная секта большевиков громче всех обещала очистительную бурю и потому казалась наиболее пассионарной — и таки свихнула мозги значительной части населения, и та пошла за большевиками. О последствиях говорить не нужно.

Может, кстати, показаться, что я в данном пассаже себе противоречу — не одобряю большевиков и октябрьский переворот, но в то же время кручинюсь о распаде СССР. Но это только кажется. Если система уже возникла, сложилась и утихомирилась, то в значительной степени все равно, как именно она родилась. Все равно — кровь уже пролита, обратно ее в жилы жертвам социальной судороги не впрыснешь. Но когда кровь уже давно перестала литься, всякая попытка отменить сложившееся положение и начать с нуля есть не более чем новая социальная судорога, провоцируемая новой сектой и чреватая новой кровью. К тому же десятки лет исторических усилий выбрасываются псу под хвост, и люди сами себя отбрасывают на полвека, а то и на век назад. Китайская модель социализма тоже возникла на огромной крови, но там, все вовремя для себя уяснив, не стали пытаться начать с нуля, а просто направили уже существующую жизнь в надлежащем направлении. Мы дали свободу ругать, воровать и ломать — китайцы дали свободу производить и обустраиваться. Если сравнивать наши достижения с китайскими, преимущества второй методики становятся очевидными.

Могут сказать, что кровь в позднем СССР отнюдь не перестала литься, и привести в пример, скажем, Афганистан. Дескать, стареющая империя все равно не могла без гекатомб, и уже потому заслуживала уничтожения. Но, как мы видим сейчас из азиатской политики США, мощнейшие попытки насильственного устроения Центральной Азии предприняты через каких-то двадцать с небольшим