49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко

Все взяли теплое какао и пандоро. Когда ломали десерт, осыпалась сахарная пудра.

– В такое время Санта-Клаусу, наверное, некогда присесть, – сказал Дуёль, откусив пандоро. Белая пудра легла ему на подбородок, точно борода. – Каждый сочельник я превращался в Санта-Клауса. Вообще-то я отец близнецов. Ма Чжангун и Ма Чжанми. Сейчас они примерно ровесники Ису и Чжихо.

Его грубоватое лицо осветила улыбка, глаза покраснели.

– Мои дети – моя вечная причина для слез. Хотел бы я подольше побыть для них Санта-Клаусом…

– Понимаю. Я тоже была для своей дочери Сантой. Даже когда денег не было, на Рождество все равно тайком клала подарок у изголовья кровати. А потом дочка подросла и сказала: «Санта, спасибо за труд. Я уже выросла. Больше можешь не приходить», – улыбнулась воспоминаниям Покхи. – Мы все понимали, но продолжали делать вид, что верим в чудо, и обменивались подарками.

– Мне было лет девять, наверное, когда я поняла, что Санта – это мама, – сказала Ису. – Я проснулась от шороха и почувствовала ее запах. Но даже после продолжила притворяться, что сплю. Зажмуривалась изо всех сил. Потому что мне нравилось, что мама и есть Санта. Я была ей благодарна и подумала тогда, что такую ложь готова прощать хоть сто раз.

Только Чжихо не мог стереть с лица горькое выражение.

– А я… я ненавидел Санта-Клауса. Он ко мне ни разу не приходил. Никогда. Санта не заходит в несчастливые дома. Он приходит только в счастливые – подолгу задерживается там в теплых комнатах, а я, не зная этого, как дурак ждал. Надеялся, разочаровывался… и старался быть еще более хорошим. Зачем люди вообще придумали такую ложь? Дети из счастливых семей становятся еще счастливее, а дети из несчастных – только несчастнее. На Рождество мне всегда было больно.

Дуёль, наблюдавший за тем, как Чжихо отпивает какао, слегка пошевелил губами, и белая борода из сахарной пудры стала еще гуще.

– Несчастное Рождество, значит… Если уж признаваться, то… в свои восемнадцать на Рождество я украл кошелек у отца и сбежал из дома.

– Что? Правда?! – Глаза Чжихо округлились.

– Сел в первый попавшийся поезд до пляжа Чондончжин[29]. Ты вот музыку все время с CD-плеера слушаешь, да? А у нас тогда был кассетный плеер. В тот день я ехал в поезде и слушал первый альбом группы «Голубое небо». «Голубое небо»! Ах, они были настоящими музыкантами. Первая песня на стороне «А» – «Зимнее море»[30]. Я ее так заслушал, что пленка растянулась.

– «Голубое небо», «Зимнее море»… – отозвался Чжихо. – Звучит очень романтично.

– Ха-ха! А ты думал! Я, вообще-то, страшный романтик. Ну сам посуди: Blue Sky, Winter Sea – если по-английски. Тогда все тексты были такими поэтичными. Кстати, кто-нибудь из вас ездил поездом до Чондончжина?

Никто не ответил. Откровенно говоря, еще со слов о плеере, кассетах и группе «Голубое небо» все выглядели слегка озадаченными. Возраст здесь не имел значения, ведь каждый из мертвых жил в разное время. Но Дуёля это не смущало. Он был целиком погружен в воспоминание.

– Когда поезд выходит к Восточному морю, – продолжал он, – в какой-то момент вдруг раскрывается вид на зимнее море. Я смотрел на него, прислонившись к дребезжащему окну. Море вдали было синим-синим, сияющим. Очень красивым. Как только поезд остановился, я побежал прямо к берегу. Забыл и про холодный ветер, и про то, как ноги вязли в песке. Но когда я встал перед зимним морем… Стало страшно. Очень страшно. Волны были чудовищные. Огромные, размером с дом, они с грохотом разбивались о берег. Я стоял там, слушал эту песню… дрожал и подумал тогда, что должен жить.

Дуёль подошёл к стеллажу и достал виниловую пластинку. Голубая обложка, простая надпись, будто выведенная синим мелком: «Голубое небо». Он заговорил голосом печального музыканта из старой чайной:

– Эта песня – подарок для Ан Чжихо от Ма Дуёля. Поет «Голубое небо». «Зимнее море».

А потом он вдруг стал серьезным:

– Когда-то я тоже жил в мечтах, как ты, Чжихо. Был ребенком, к которому Санта ни разу не пришел. Ребенком, которому на Рождество становилось только больнее. Когда у всех праздник, куда идти? Как это пережить? Мне некуда было деться. В моем рюкзаке тогда лежали десять кирпичей… и предсмертная записка. Я собирался утонуть. Но когда оказался перед зимним морем, я понял, что должен жить. Я хотел жить.

Говорят, жизнь издалека – комедия, а вблизи – трагедия[31]. С морем было так же. Издалека оно тихо мерцает, а подойдешь ближе, и становится по-настоящему страшно. Стоя перед бушующими волнами, я понял, насколько ничтожен. Знаешь… мне вдруг стало жаль этого ничтожного человека, который зашел так далеко. И почему-то еще гордость взяла. Появилось упрямство. Я больше не хотел убивать себя. Я хотел себя защитить. В тот день я не умер. Дома меня сильно побили, и тогда я решил, что стану влиятельным человеком. Таким, чтобы хватило сил что-то или кого-то защищать.

Он смахнул сахарную бороду.

– После этого я всегда носил с собой те самые десять кирпичей и записку. Не чтобы умереть, а чтобы стать сильнее. Я бежал от отца изо всех сил. И изо всех сил старался стать пожарным. На выезде в полной форме и со всем снаряжением вес на плечах больше двадцати килограммов. Ровно столько же, сколько весили те десять кирпичей. Я знаю, что человек, несущий на спине двадцать килограммов, может что-то защитить, что-то отпустить, а может и разрушить. И знаю, как тяжело и больно всю жизнь нести этот груз. В конце концов именно он и оборвал мою жизнь… но я не жалею. Потому что благодаря этому весу я смог защитить себя и тех, кого любил.

Дуёль посмотрел прямо на Чжихо:

– Так вот такие люди и становятся Санта-Клаусами. Даже узнав, насколько грязен, страшен, болезнен и печален наш мир, мы все равно делаем вид, что это не так. Мы любим и защищаем то, что нам дорого. Даже если перед нами случайно встретившийся человек.

Он широко улыбнулся Чжихо:

– Такая любовь очень тяжела. Мы уже встречались. И я хотел тебя защитить. Всеми силами. И в тот самый вечер в мире существовал человек, который хотел стать для тебя Санта-Клаусом. Пока в этом мире есть любовь, Санта-Клаус существует.

По комнате пролетел ангел.

В салоне «Камелия» тишина была частым гостем. Здесь научились слушать молчание друг друга бережно, с уважением. Воспоминание повисло в воздухе. Некоторые подобные отголоски памяти придают мужество.

Чжина коснулась пианино. Потертые, как ее шарф, но такие родные