Нехороший дом - Александра Назарова

– Спасибо, – пробормотала она, отворачиваясь к окну.

– Мне написала в ВК какая-то Татьяна. Сказала, что ты в школе и тебе плохо, – делился Пашка, пока выруливал из дворов на трассу в сторону ее дома. – Начал звонить, а телефон «вне зоны». Потом зашел в школу спросить, может, ты вышла, а они мне: не выходила.

– Почему решил в туалете посмотреть?

Паша пожал плечами:

– А где тебе еще прятаться от этих упырей?

Инна слабо улыбнулась.

– Почему никому не сказала?

Теперь пожала плечами Инна:

– Стыдно было. Но теперь нет. Теперь я волчара. Ракша-Демоница.

Паша тяжело вздохнул, но больше ничего не сказал. Боль отступала: то ли от выпитых таблеток, то ли от тепла радиатора машины, то ли от чувства безопасности. Паша что-то продолжал говорить, но Инна уже не слышала. Сознание уплывало туда, где нет боли, нет страха, нет красного пятна на белой юбке с баской, нет шепотка и осуждения. А есть только тепло Пашкиной заботы и старая собачья подстилка, которую она точно выбросит.

Дядя Леша позвонил вчера вечером. Витя так и не понял, что он наплел матери, но та безжалостно отправила сына в пронизывающую хмарь субботнего утра «дышать свежим воздухом». Витя очень сомневался, что оно того стоит: сначала на метро, потом электричкой, потом автобус… Впрочем, он догадывался, какого рода помощь могла потребоваться дяде, поэтому все же отправился в путь.

Теперь он трясся в междугороднем автобусе и не мог справиться с раздражением. На похоронах деда дядя Леша, старший брат отца, вел себя странно: приехал только на кладбище, постоял в задних рядах и сразу скрылся, будто не имел к происходящему никакого отношения. А теперь – звонит и требует приехать! На месте матери Витя бы и отвечать не стал. Странно, что она его до сих пор не заблокировала.

Мелкие капли дождя, как крошечные мошки, разбивались о лобовое стекло. Витя хотел послушать музыку, но, порывшись в рюкзаке (книга, бутылка воды, кошелек, красное яблоко… откуда здесь яблоко?), так и не нашел наушники. Что за день!

Оставалось только смотреть в окно на низкое серое небо и черные деревья, корнями тонущие в грязи, а верхушками теряющиеся в сизой дымке. В этом увядании была своя красота, но она не могла отвлечь его от тяжелых мыслей.

Когда отца не стало, мать была только рада, что кто-то займется с Витей «мужскими штуками». Знала бы она, что это не рыбалка и даже не единоборства, выставила бы свекра за порог. А между тем дед научил его всем тонкостям семейного ремесла. И только из уважения к его памяти Витя теперь тащился в такую даль.

Дорогу до деревни Райково он знал приблизительно. Последний раз он был здесь классе в пятом. Но вот проехали пустые корпуса заброшенного детского лагеря, дальше – мост, и Витя даже заранее успел попросить остановку.

Широкая и ровная тропинка вела через посадки прямо к нужному месту. Через десять минут показался знакомый забор, а за ним – дом. Не скворечник-дача, а добротный, каменный, на несколько комнат. Из пузатой трубы вился дымок, пахло влажной гарью от сожженных листьев. Металлическая калитка была открыта. Хозяин знал, что чужие здесь не ходят.

Витя поднялся на крыльцо. Один взгляд на большое окно деревянной веранды с маленькими стеклянными ромбами в рассохшихся рамах перенес в детство. Он потер палец, который когда-то сильно порезал об трещину в одном из этих стекол. Крови тогда натекло… Возможно, на старом дереве еще остались коричневые пятнышки.

Дом как будто постарел. Витя помнил его покрашенным яркой краской, залитым солнцем, наполненным звуками: шкворчащее масло из кухни, громкая болтовня радио, вечная суета, а теперь – пустое крыльцо и запертая дверь.

Он постучал:

– Дядь Леш, это я!

Никто не ответил, и он постучал снова:

– Это я, Витя!

Откуда-то из-за дома раздалось приглушенное:

– Чего орешь? Слышу! Иди сюда!

От неожиданности Витя поскользнулся на мокрых ступенях. Хорошо, что успел ухватиться за старый поручень в хлопьях бурой краски. Вот ведь душелов нашелся – чуть шею не свернул на ровном месте.

Витя обогнул дом. У ворот покосившегося сарая стоял дядя Леша в замызганном комбинезоне автомеханика. Запах бензина и курева смешивался с осенним духом палой листвы, и Витя не назвал бы это «свежим воздухом», который ему рекомендовала мама.

Дядя вытер ладонь о промасленную тряпку и протянул руку:

– Ну привет, молодежь!

Витя пожал ее, разглядывая брата отца. Говорили, что всех Ливновых выдают глаза, но в холодном отстраненном взгляде не мелькнуло ничего знакомого. Рыжина, конечно, тоже была семейной – но разве в этом дело? Дед о нем почти не говорил, хотя, казалось бы, старший сын.

– Алексей Дмитриевич.

– Витек, ты чего? – усмехнулся дядя. – Какой я тебе Дмитриевич? Лехой зови.

– Но.

– В нашем деле краткость нужна.

– Вы же для этого меня позвали? На Дело?

– Резвый какой, – хмыкнул дядя Леша. – В ногах правды нет. Ну пошли, пошли, чего встал? – Он двинулся к дому и жестом пригласил за собой.

Витя поплелся следом, на ходу поправляя рюкзак. На веранде их ждали плита с чайником, стол под выцветшей клеенкой и отсыревшее печенье в бумажной упаковке.

– А вы один живете?

– Почти, – ответил дядя, зажигая плиту и ставя чайник на огонь. – Так, заходит тут одна. Но семьи нет, это правда. А мать твоя как? Все там же, в школе?

– Там же, – кивнул Витя. – Ей нравится в началке.

– А она знает?.. Ты ж работаешь?

По напряженному взгляду стало понятно, что спрашивает он не про редкие подработки.

– Как дед умер, почти ничего не попадалось. А так да, все умею.

– Лихо, – усмехнулся хозяин. – Тебе ж лет-то?..

– Семнадцать.

– Я и говорю. Хотя слышал я, что в вашей Москве за дела. Город – он город и есть. У вас и души тоже. – Он неопределенно помахал рукой у головы. – У нас интеллигенции не водится. Как Советы их вывели, так новые и не завелись, – довольно крякнул он от собственной шутки. – Да и места здесь дикие, на всю округу только я да бабка-шептунья Дело знаем. Ну так ей уже за семьдесят, она и в очках иной раз не понимает, душа перед ней или живой человек.

Души. Не мертвые, не призраки – душеловы старой школы