Нехороший дом - Александра Назарова

Неужели непонятно, что пора сваливать отсюда? Витя раздраженно воскликнул:

– А что мы можем? Она теперь злая, сам видел, как мы.

– Еще стихи почитаешь.

– Да не сработает! – Страх сменялся злостью. Если бы дядя не полез со своим топором, вообще ничего бы не было. – Я им мать, что ли, они меня слушаться не будут!

Дядя Леша открыл мутные глаза и бросил задумчивый взгляд на яблоню.

– Мать, говоришь. Может, ты и прав. – Он подошел к окну, взял платок и протянул руку Вите: – Ну-ка, подсоби.

Витя помог ему подняться, и вместе, шатаясь, как два алкоголика, они снова пошли на приступ.

– Что ты задумал? Она нас убьет, – прошептал Витя.

– Не успеет. – Дядя быстрым движением расправил платок и кинул его на нижние ветви дерева. – Ну-ка, Зинка, угомони своих чертят, а то я опять за топор возьмусь. Я не шучу!

Долгую секунду было тихо. Витя лихорадочно соображал, что теперь делать с рассерженной яблоней или хотя бы как убраться отсюда относительно целыми и здоровыми, как вдруг ему послышались шаги в доме. Да ну, бред, какие шаги, там и пола-то нет. Но шаги звучали все отчетливей, а затем визгливый женский голос из глубины комнат крикнул:

– Вы чего там устроили! А ну, живо сюда!

Витя аж рот открыл от удивления. Яблоня совсем по-человечески обернулась и замерла.

– Я два раза повторять не буду! – продолжал голос. – Нам с отцом долго вас ждать?!

С дерева посыпались яблоки. Они покатились по ступеням, по дырявому полу терраски, как маленькие красные мячики, и в этом стуке Витя услышал детские голоса, перебивающие друг друга:

– Мама, мы не хотели!

– Мы не специально!

– Это все Тимка, он с зажигалкой играл!

– Да-да, я ему запретил, а он все равно взял! Мы проснулись, а уже горело все и бежать некуда.

– Мы так испугались, мама! Так больно и так горячо.

– Ну-ну, котятки, – тихо и мягко ответил им голос из дома. – Теперь все позади. Идите сюда.

По яблоне точно прошла мелкая дрожь, мелко встряхнув ее до самых тонких веточек. Налетел порыв ветра – и все стихло. Витя прерывисто вздохнул. Он и не заметил, как все это время сжимал кулаки, а теперь вдруг расслабился.

– Вон оно как, – севшим голосом прошептал дядя.

Витя обернулся к нему:

– Что это было?

– Все-таки мать есть мать. – Дядя потер лоб, размазывая по нему кровь. – Забрала она их.

– Но как? Откуда?..

– Я позвал.

Витя смотрел на дядю Лешу во все глаза:

– Душеловы умеют только отпускать духов, но не вызывать их!

– Это тебе дед сказал? – мрачно усмехнулся тот. – Ну-ну.

У Вити язык к небу приклеился. Вот так «бездарная кочерыжка»! Не может быть! Неужели дед не знал? Или знал?..

– Да прекрати таращиться. – Дядя устало повел плечами и сел прямо на ступеньки, опустив голову. – Подумаешь.

– А как же. А дед? Почему он никогда не говорил, что ты.

– Я его талантов не унаследовал, все тебе досталось. А что со мной делать, он не знал. Ну и.

Витя присел рядом. Он не знал, что сказать, и смог выдавить из себя только одно слово:

– Прости.

– Да за что, Витек? Ты ж не виноват. Да и чего уж там, это я тебя благодарить должен. Ты отцу жизнь продлил лет на десять. Когда Пашка погиб, а потом и мать ушла, я думал, отец следом отправится. Но как он увидел, что ты семейный талант унаследовал, у него смысл в жизни появился, понимаешь?

Витя сдавленно кивнул.

– Ну что, Мичурин[12], – дядя встал и вытер лицо рукавом, – конфет тебе отсыпать или чего покрепче? Не бойся, матери не скажу, – подмигнул он.

– Нет, я… – Витя оглянулся, словно просыпаясь. Туман почти рассеялся, за серыми дымчатыми облаками угадывалось солнце. – Который сейчас час? Я же на последний автобус успею еще?

Дядя включил телефон, проверяя время:

– Если ко мне заходить не будешь – успеешь.

Витя подумал, что теперь он бы очень хотел зайти. Допить давно остывший чай, расспросить про деда и отца, да и про способности самого дяди. Но. Мать волноваться будет. А дорогу он теперь знает.

Витя кинул последний взгляд на яблоню. На ближней к нему ветке осталось одно, красное, как детский мячик, яблоко. Этого нельзя было делать, но ему показалось, что ветка чуть качнулась, мол, на, бери.

Он сорвал яблоко и кинул в рюкзак.

Сентябрь

Похожая на Эсмеральду мама с переездом поблекла – до моего цвета. Я белая, как козочка Джали, – в папу.

Раньше его разноцветные футболки делали ее круглее и счастливее. Теперь мама не снимает черный – черный стройнит, но кажется, будто она совсем исчезла.

После летних каникул я вернулась к ней в новую квартиру – старую двушку в хрущевке.

Издалека квартиры выглядели одинаковыми. Только наш первый этаж выделялся решетками на окнах – от простых вертикальных прутьев, как у нас, до металлического кружева.

При входе в подъезд хрустели потертые кнопки кодового замка, штукатурка под ногами, двери – стеганая, а за ней – деревянная. Внутри – счетчик в прихожей, полы, рамы, подоконники, конфорки. Наша семья тоже хрустнула, развалившись надвое. Я спрашивала: «Когда папа к нам переедет?» – и не получала ответа.

Ремонт мы не делали. В мамину комнату пошили шторы с цветами под розовые обои и купили люстру с плафонами-бутонами, соединенными коваными стеблями. Там же поставили отданное нам пианино.

Новые занавески с «юбочкой» наверху и оборками выглядели древнее самой квартиры. Мутные, смотрящие в потолок «бутоны» сидели на торчащих острием вниз, прямо на кровать, пиках. Пианино бренчало расстроенно.

Мама заменила ручки шкафов на кольца – как на старинных парадных дверях: створки и ящики теперь открывались со стуком.

На этом перемены не закончились – у меня впервые в жизни появилась своя комната. На стенах висели потертые обои в волнистый ромб – «облака» с розами посередке. От холодной подвальной сырости отгородились старым красно-черным ковром. Середина – круг из перьев жар-птицы. К краям расходились цветочные лабиринты.

Наша хрущевка почти соприкасалась ребром с соседней. Проход между ними общая газовая труба превращала в арку. Из моего окна открывался вид на уходящую в серость гаражей-ракушек тропинку.

Мне было непривычно спать и есть в одиночестве. Первую неделю мама еще готовила завтраки, и я просила у нее наш любимый гоголь-моголь. Потом только разогревала ужины на сковородке. Потом вообще перестала вставать до моего