Нехороший дом - Александра Назарова
Когда я ела, я смотрела на улицу сквозь решетки и представляла себя запертой в башне принцессой. Листья на земле были грязно-желтые, грязнее и желтее пюре в тарелке. Вся еда в новой квартире имела тусклый, сероватый, как свет в кухне, оттенок.
Вечером мама приходила с работы уставшая и ела у себя в комнате, лежа перед телевизором. Перед сном она заходила меня поцеловать. Перекрестив комнату, она закрывала дверь на перчатку.
Я засыпала под вой ветра и бубнеж телевизора. Я не боялась темноты, но она усиливала звуки. Они доносились не только с улицы и из-за стенки. Скрипнуть мог даже потолок.
Квартира покряхтывала, как старушка. До нас здесь жила одна, пока ее не нашли мертвой в кровати. Я не знала, моя или мамина комната служила ей спальней.
В соседней квартире тоже умерла пожилая женщина. С тех пор на двери висела лента «Опечатано». Я уже привыкла, что мама ко всему равнодушна, но тут ее пробрало. «Хозяйка была одинокая, – сочувственно сказала она. – Вот как бывает. Даже некому нормально похоронить». Неужели женщину после смерти просто заперли в ее собственной квартире? Из-за этого в подъезде такой спертый запах?
* * *
Спустя месяц после переезда я настолько освоилась, что могла дойти до туалета, не включая свет. Моя комната находилась напротив входной двери. Коридор слева от нее вел в мамину спальню, а справа, за углом, – на кухню. Я шла на ощупь: упругий подлокотник дивана-кровати, холодная металлическая ручка двери, соскальзывающая по ноге перчатка, шершавый из-за истончившихся обоев угол между комнатой и коридором, порожек. Я наступила на коврик и закрылась от напряженного стрекота счетчика.
Я собиралась нажать на кнопку смыва, как дверь в мою комнату с хлопком распахнулась, ударилась об косяк. Ее скрип подхватили половицы. От мысли, что это чьи-то шаги, затылок потянуло в разные стороны. Чтобы удержать это ощущение и не дать ему разойтись по телу, я зажмурилась и представила, что везде горит свет. Резко стало холодно. Мне захотелось обратно в теплую кровать. Я стиснула кулаки и выскользнула в коридор.
«Господи!» Кто-то налетел на меня и взвизгнул. В темноте блеснули глаза.
– Шастаешь, как привидение, – возмутилась мама.
Я опустила взгляд на подол ночнушки – его светящаяся белизна могла испугать.
Мама вроде бы успокоилась, но вдруг добавила шепотом:
– Я их здесь видела.
Мурашки посыпались от затылка к щиколоткам.
Я поспешила вернуться к себе в комнату. Заворачиваясь в одеяло, я пряталась от мысли, что «они» – это бывшие хозяйки нашей и соседней квартир.
Вскоре из маминой комнаты послышалось:
– Машенька! Маша, иди скорей сюда!
Я поняла, что забыла закрыть дверь. Мама громко звала меня. Страшно было вылезать из укрытия, но пришлось идти.
«Они» притаились в каждом темном углу. Следовали за мной по стенам. Шурша, влезали в наши с мамой куртки на вешалке. «Они» – странные тени.
Паркет на пороге в мамину комнату был продавлен. Я едва удержалась на ногах. Между шторами просвечивал тюль. Опасная темнота отступила, но мне почему-то хотелось развернуться и убежать. Мама сидела на кровати и смотрела сквозь меня.
– Она пришла.
Ребра при вдохе будто стянуло крест-накрест.
– Мамочка, это я.
– Посмотри, что они мне показывают.
Не отрывая взгляда от полоски света на окне, я попятилась.
– Видишь, там, на стене, – продолжала мама.
Я посмотрела вправо. В пятне от уличного фонаря серебрились листья на старых обоях.
– Тут ничего нет.
Мой голос истончился до писка.
Слева колыхнулись шторы. Я рванула обратно в свою комнату.
Прихлопнув перчатку, я прыгнула под одеяло и накрылась с головой. Только бы не слышать мамин голос.
Мысли в голове путались. Тогда я начала вести дневник, чтобы не сойти с ума. Герои фильмов так делали, когда оказывались на необитаемом острове или в зловещем замке. Если «они» до меня доберутся, пусть кто-нибудь прочитает это после моей смерти.
Октябрь
Если я вставала ночью в туалет или попить воды, мама просыпалась от скрипа. Она звала меня из своей комнаты, долго, иногда больше часа. Но больше я к ней не ходила.
Чтобы я не будила ее, мама стала закрываться на ночь, но это не помогло. Она просыпалась и звала меня в полусне. Я не понимала, что хуже: встретить «их» или слушать мамин потусторонний зов сквозь две двери.
– Маша, подойди!
Приглушенный голос срывался на злость и тут же хитро меня уговаривал.
Мама никогда так не делала. Пойманная за горло страхом, я с трудом дышала. Было страшно и за себя, и за маму, но не могла заставить себя к ней войти.
Когда я выходила из своей комнаты – теперь не получалось полудремать и не высматривать «их», – я боялась холодильника, светящегося в темноте одного коридора, и в конце другого – маминой белой закрытой двери. Ее круглая ручка следила за мной серебряным глазом.
11–17 октября. Мама просыпалась каждую ночь. Когда я ей об этом сказала, она не поверила. По ее версии, мне все приснилось. Я выпросила у нее обещание не закрываться, если я не буду шуметь.
Я перестала вставать в туалет и терпела до утра, чтобы не пугать маму. Но на самом деле мне самой было страшно даже открыть глаза.
Из-за светлых занавесок и фонаря за окном по ночам вместо темноты мою комнату заливал серый сумеречный свет. С одной стороны, не нужен ночник – все видно. С другой, в просвечивающем тюле появлялись знаки – «их» послания. По потолку вокруг люстры кружились тени-лепестки. Стоящий на столе серебряный магнитофон с потерянной боковой стенкой превращался в открытую пасть. Пазы сверху и снизу хищно скалились, словно зубы. Семейная фотография в свете фар оживала, как призрак нашего с родителями счастья. Казалось, нет никакой трещины и мы снова можем быть счастливы.
18–24 октября. Прогресс. Мама звала меня всего три раза за неделю. Я просыпалась каждую ночь и долго не могла заснуть. Старалась думать не о «них», а о «нас» на полароиде в рамке. Там родители меня обнимают. Я просила папу со снимка защитить мамин сон, пока у нас нет телефона, чтобы ему позвонить.
Несмотря на улучшение, мама постоянно жаловалась на недосып и пила много кофе. В выходные после обеда она отсыпалась, а я уходила гулять.
Я подружилась с соседской девочкой. Настя жила с мамой и