Нехороший дом - Александра Назарова

Бабка Фросинья, мать моего покойного отца, никогда не отличалась сердечностью, но заботилась обо мне как могла. Каждую весну, как только сходил снег, мать оставляла меня на крыльце дома в Андреевке с небольшим рюкзаком, и в следующий раз я видел ее глубокой осенью. Большую часть года я проводил под опекой бабки, которая ни разу не говорила, что любит меня, но каждый раз, когда я простужался, неловко гладила меня по голове и напевала старые советские песни низким голосом.

Это продолжалось несколько лет, пока мать и бабка не разругались вдрызг перед моим поступлением в первый класс. С тех пор я шестнадцать лет не вспоминал о бабке и ее доме.

До этого июля.

Смерть матери, похороны, внезапное наследство, четвертый курс юрфака. И почему-то именно осознание того, что я не знал о бабкиной смерти, заставило меня разрыдаться, написать заявление на академ и сесть на первую же электричку до Андреевки.

По дороге я думал о новой жизни. Без института, навязанного матерью и проходными баллами, без съемной квартиры, где все напоминало о неудавшихся отношениях. Я никогда до этого не владел недвижимостью, но знакомый риелтор сказал примерную сумму, за которую можно продать дом, и я понял, что у меня наконец-то появился шанс. Шанс узнать (вспомнить), кто я такой на самом деле.

Всю жизнь, сколько могу вспомнить, я делал то, что должен. Получал хорошие оценки, потому что так нужно, а не потому что мне нравились какие-то предметы, поступил в институт, потому что так нужно, а не потому что мечтал стать юристом, встречался с девушкой, потому что так нужно, а не потому что действительно любил ее.

Но теперь я смогу на какой-то момент остановиться, выдохнуть и понять, чего же я хочу. На самом деле.

Потому что последний раз, когда я чего-то хотел, я все еще был Симом, а не Серафимом, и жил в доме в Андреевке.

* * *

В поселке стоит душная полуденная тишина, только мошкара время от времени пролетает над ухом.

Я обхожу дом по кругу, продираюсь через траву, доходящую до пояса. Участок небольшой, скрытый с трех сторон от соседей забором и разросшимися кустами малины и шиповника. Я практически вижу, как память накладывает дагерротипы прошлого поверх яркого июльского дня.

В конце концов я снова оказываюсь перед крыльцом. Оттягивать неизбежное нет смысла, так что делаю глубокий вдох и поднимаюсь по ступенькам.

В плане, наскоро расписанном мной накануне в заметках в телефоне, не так уж много пунктов. Нужно осмотреть дом, понять, работают ли водопровод и электричество, в каком состоянии стены, интернет советовал проверить печь. Может быть, удастся найти какие-то личные вещи бабки. Сделать фотографии, отправить приятелю риелтору, обсудить сроки.

Делов максимум на неделю.

Проще простого.

Большой замок на двери успел проржаветь и открывается только спустя несколько минут пыхтения и ряда нецензурных слов. Раздается натужный скрип, в нос сразу же ударяет запах сырости.

Внутри за восемнадцать лет ничего не изменилось.

Все те же зеленые занавески на окнах, все тот же узкий коридор, ведущий в комнату бабки и на кухню, то же кресло рядом с дверью, та же крутая лестница на второй этаж.

Кажется, если я сейчас моргну, мне снова будет шесть, с кухни раздастся голос, зовущий нас обедать, а мимо проскочит Мих и улыбнется через плечо – опять обогнал меня в забеге от сада до дома, опять смеется, а глаза синие-синие.

Опять не успел, опять я быстрее, медленный же ты, Сим.

Сима, идите обедать.

Еда стынет.

Я трясу головой, и в фокус снова возвращается реальность – темный, пыльный дом, в котором не было живых людей уже три года.

Но наплывающие воспоминания не остановить, и я сглатываю ком в горле.

С Мишкой, Михом, мы были лучшими друзьями. Каждую весну он встречал меня на нашем с бабкой крыльце и каждую осень провожал до машины матери, рыдая навзрыд. Всю зиму мы маялись вместе от тоски, пока по весне снова не встречались здесь, в доме, который был для нас целым миром.

Мы играли в чудовищ, мы были чудовищами. Пиратами, волшебниками, роботами, монстрами, рыцарями и драконами – зависело от того, куда нас заводила фантазия Миха, способная создавать миражи из подножного мусора.

Я обвожу взглядом коридор и замечаю зарубки на кухонном косяке – так мы отмечали, насколько выросли за год. Самая высокая из зарубок (моя, Мих всегда был меньше, даром что старше почти на год, хрупкий, нескладный, часто болел; кожа да кости, причитала бабка, накладывая ему еды в тарелку) едва достает мне до пояса.

Бабка не убрала их, потому что они были слишком глубокие? Или все это время она помнила обо мне?

Во рту становится сухо. Я отворачиваюсь и иду искать щитки.

Видимо, мать приезжала сюда после смерти бабки – холодильник и плита выключены из сети, из серванта исчезли старый фарфор и украшения, которые бабка хранила в плетеной коробке. Ни того ни другого я не нашел в квартире матери.

Разобравшись со светом, я в растерянности поворачиваюсь к печи. Печь дровяная, и я понятия не имею, как ее топить. Со связью в доме плохо, сети едва хватает на звонки, не то что на выход в интернет, так что в итоге я вздыхаю и решаю разобраться с этим завтра – все равно ночью тепло.

Моя суета привлекает внимание соседей, потому что я слышу стук в дверь.

На крыльце стоит полная женщина лет сорока и сурово смотрит на меня снизу вверх.

Я не хочу объяснять всю историю своей семьи постороннему человеку, так что просто здороваюсь и говорю, что купил этот дом.

На лице женщины тут же расцветает улыбка, и я пораженно слежу за тем, как меняется ее лицо: как будто бы передо мной стоит другой человек.

– Ой, очень приятно! А я уж было подумала, что опять какие-то негодники забрались. Я Татьяна, слева от вас живу. Вот, где забор старый в сетку, не перепутаете.

– Серафим. – Моя улыбка становится натянутой. Видимо, эти люди въехали в соседний дом после тети Светы.

– Мы с мужем тут круглый год живем, обращайтесь, если что-то понадобится! – Татьяна жмет мне руку. Пальцы у нее теплые и живые.

Она уходит, обещая занести завтра пироги на новоселье. Я хочу ей сказать, что не нужно пирогов, что