Белая ворона - Стейси Мэри Браун
— Опусти, — невнятно произнесла я сквозь кляп. Он крепче сжал меня и, что-то проворчав, поправил повыше. — Немедленно опусти меня!
Он прекрасно меня понял, но предпочёл не замечать требований, продолжая идти ровным шагом. Злость вспыхнула. От мысли, что этот низкородный трэлл не обращает на меня внимания, обращается как с животным, я заёрзала ещё сильнее.
Раздалось тихое предостерегающее рычание, и меня сильно шлёпнули по заднице.
Я замерла, выпучив глаза. Он только что меня отшлёпал?
— Ещё хоть на дюйм шевельнёшься — повторю. — Его голос звучал так тихо, что едва пробивался сквозь хруст сапог.
Я опешила от такой наглости. Унижение от подобного обращения, пока я беспомощно висела на нём, погнало огненную бурю по венам. Ненависть. Ярость. Потребность причинить ему боль, увидеть таким же униженным и опозоренным, прежде чем перерезать горло.
У меня оставалось лишь одно средство.
Прошло мгновение, два шага, прежде чем он застыл, почувствовав, как тепло пропитывает тунику.
— Ты… ты, блядь, на меня ссышь? — Голос напрягся. — Да твою ж мать! — Он сбросил меня с плеча, и я плюхнулась задницей в снег. Я подняла на него глаза, кляп приглушал безумный смех. Одна сторона грязной туники, ещё чуть влажной после реки, теперь промокла от мочи. Она стекала на штаны, приклеивая ткань к коже.
Он поднял на меня пронзительный взгляд, плечи подались вперёд, грудь вздымалась от ярости, а я снова засмеялась.
— Сука, — процедил он. Быстрее, чем я успела приготовиться, он крепко стиснул мою шею и рванул вверх; промокшие тонкие туфельки заскользили над землёй. Воздух перехватило в пищеводе, я перебирала носками, пытаясь найти опору, судорожно хватала кислород. Он наклонился, дыхание обвило щёку, угроза его ярости давила на мягкое место шеи.
— Может, я и должен сохранить тебе жизнь. — Хриплый тембр царапал кожу. — Но «живая» — понятие очень расплывчатое. — Он сжал сильнее. Задыхаясь, я пыталась удержать опору под ногами, глаза слезились. — Гарантирую, скоро пожалеешь, что не умерла, как твоя камеристка.
Из горла вырвалось сдавленное шипение, грудь жгло ненавистью, я сверлила его полным отвращения взглядом. Губы тронула усмешка; он провёл большим пальцем по моему горлу, заставляя сглотнуть.
— По сравнению с тем, что сделали со мной твои сородичи? Обоссать меня — всего лишь прелюдия, кролик. — Он поднял меня выше, затем отпустил, и я снова грубо приземлилась в снег. Тёплая моча на ногах уже остыла, ещё больше испортив и без того скверное настроение. — К тому же… — Он наклонился, приподняв изуродованную шрамом губу. — Теперь хоть не придётся чуять на тебе того парня. — Он с силой схватил меня за талию, подхватил и опять перекинул через плечо. — Наслаждайся, маринуясь в собственной моче. — Он похлопал меня по заднице; в низком голосе звучало снисхождение.
Я закусила губу, за веками защипали слёзы. Измученная, опустошённая и сломленная. Трудно было осознать, что всего несколько часов назад я праздновала помолвку, пьянела и развлекалась с будущим мужем в отцовском кабинете. Сарина ещё не отправилась меня искать. Те счастливые мгновения до этого, когда мы ещё не знали, что судьба сделает крутой поворот.
Как же одно мгновение изменило всё.
Если бы Сарина не знала меня так хорошо, не знала, где искать, она была бы жива.
Мужчина не сбавлял хода, шёл всё тем же ровным шагом. Через какое-то время разум отключился, найдя передышку во сне. Покой от боли и вины. Исчезновение из яви под мерный стук шагов. Я подпрыгивала у его позвоночника, пока он шёл по суровой местности. Сон был предпочтительнее мучительных мыслей, тревог о том, что впереди, и о том, что я оставила позади. Поэтому я позволила себе нырнуть в ничто, где не надо было чувствовать.
— Просыпайся, девчонка.
Веки распахнулись, когда ладонь хлестнула меня по заду; приказ прозвучал не громче рокота.
— Здесь заночуем. — Он спустил меня вдоль своего тела и поставил замёрзшие ноги в рыхлый снег. Изящные туфельки были не для такой суровой погоды.
Моргая, я огляделась. Пейзаж ничем не отличался от того, что был несколько часов назад, и всё же я чувствовала его чуждость. Окрестные мили вокруг замка я знала лучше любого, проводя большую часть дней верхом на Асте, доезжая до границ частных земель короля.
Всё знакомое осталось далеко.
Солнце задержалось у горизонта, где оставалось, пока рассвет не отправлял его обратно в небо; лес утопал в тени, почти скрывшей строение среди деревьев — деревянную хижину из одной комнаты. По огромному королевству Сильвервейл для охотников построили сотни таких. Формально они принадлежали королю, но любой путник мог свободно остановиться в них на ночь.
Он вытащил из штанов кинжал. Мышцы напряглись; он оглядывал окрестности хижины, ища следы нарушенного покоя — предупреждение, что здесь кто-то есть или стражники ждут в засаде нашего появления.
Сколько времени пройдёт, прежде чем в другие деревни дойдёт весть о моём похищении? Прежде чем все охотничьи отряды выйдут меня искать?
Он подкрался к двери. Нетронутая земля не показывала, что здесь недавно кто-то побывал; в хижине звенела тревожная тишина, какая бывает лишь там, где нет жизни.
Держа клинок наготове, он нажал на дверную ручку. Щёлкнул замок, дверь со скрипом петель медленно отворилась. Он осторожно вошёл в каменное помещение, готовый вступить в схватку. Свет снаружи просочился в скудно обставленную комнату, высветив стол, несколько стульев, очаг и две потёртые койки в дальнем конце. Здесь были таз для умывания и несколько полок с покоробленной сковородой, побитыми мисками, кружками и столовыми приборами.
Он фыркнул и втащил меня следом. От затхлого запаха спёртого воздуха и грязи я сморщила нос. Сквозь щели в закрытых окнах просачивался холод; в хижине было ненамного теплее, чем снаружи, но хотя бы не приходилось терпеть непогоду.
Осмотрев каждый закуток и найдя маленький фонарь, он отыскал у очага спички и зажёг его.
— Нужно развести огонь и добыть что-нибудь на ужин.
Я никак не отреагировала, стоя посреди комнаты. В нескольких футах от меня к очагу был прислонён большой топор.
Кожу кольнуло жаром, я подняла глаза. Он сверлил меня взглядом, переводя его с топора на меня: знал, о чём я думаю. Челюсть сжалась, в бездушных глазах вспыхнула новая волна отвращения. Грязь и синяки исполосовали лицо, делая его ещё более диким. Я видела пятно там, куда помочилась: оно было темнее остальной туники. Хотелось ощутить хоть маленькую победу, но я и сама вымокла в собственной моче и воняла. Кожа зудела от крови, грязи, пота и мочи. Желание вылезти из собственной кожи захлестнуло так, что в лёгких затлела паника.