Клон. Запоздавшее счастье - Габриэлла Лопез

— Как дела, босс?

Шанди улыбался в ответ.

— Отлично, помощница. Сколько животных сегодня к нам привозили?

Дора начинала припоминать:

— Терьер с кишечным расстройством, болонка с больными глазами — инфекция... Канарейка со сломанным крылом, осипший попугай, четыре кошки... У одной оказалась опухоль, надо оперировать, хозяйка рыдает. Сенбернар с простуженным ухом — и где умудрился застудиться в такую жару, уму непостижимо!

— Сквозняки, кондиционеры, вентиляторы, — глубокомысленно замечал Шанди. — От них немало вреда даже животным.

— Еще приводили жеребенка с ободранной ногой, за городом где-то бегал без присмотра. Была очень старая, толстая, двигающаяся с большим трудом белая крыса. Я посоветовала хозяевам ее усыпить, жизнь для нее сейчас — сплошное мучение. Они в ответ поинтересовались, как бы я отнеслась к идее эвтаназии, когда мне стукнет восемьдесят. Я объяснила, что до таких лет не доживу. Меня когда-нибудь обязательно слопает лев, явившийся на прием в расстроенных чувствах из-за многолетней тяжелой мигрени.

Оба дружно захохотали.

Примерно так происходило каждый день. Вечером они вместе ехали к дому, где Шанди снимал квартиру. Утром, опять же вместе, оправлялись в клинику. И, наконец, Шанди предложил как-то Доре:

— Давай поженимся. Мы когда-то перенесли этот разговор на потом. Мне кажется, что это «потом» уже наступило.

Дора как-то подозрительно глубоко задумалась, закурила, закинула, по обыкновению, ногу на ногу... Тягостное молчание длилось целую вечность, и Шанди уже собирался нарушить эту неприятную тишину, как Дора заговорила:

— Видишь ли, когда-то я мечтала только об этом. Все время постоянно представляла себе, как ты мне скажешь эти слова, воображала, как сделаешь мне предложение, день и ночь ждала его. Но потом... Потом я поняла, что это чересчур опасный шаг — наш брак с тобой.

— Это еще почему? — искренне удивился Шанди. — Мы ведь все равно довольно давно живем с тобой как муж и жена. Ну, зарегистрируем наши отношения. Многие так делают.

— Что нам до многих? — резонно возразила Дора. — Каждый живет сам за себя. Понимаешь, я поняла, что никогда, ни за что не смогу стать хорошей матерью твоему сыну. И, вероятно, вообще не смогу быть хорошей матерью.

— Ну, это все нужно еще проверить на деле. Проверка не помешает, ты же не можешь это знать наверняка, — в свою очередь возразил Шанди. — Пока это голословные заявления. Комплексы какие-то, и больше ничего.

— Но я так чувствую! — убежденно сказала Дора, затягиваясь. — А проверка в этом деле тоже крайне опасна, тебе не кажется? Она может плохо кончиться для ребенка, на котором мы с тобой поставим такой рискованный эксперимент. Это раз. А во-вторых... Если я не могу быть хорошей матерью, то сумею ли я стать хорошей женой?

— Это разные вещи! — усмехнулся Шанди.

В глубине души он был оскорблен и раздосадован. Он считал, что Дора просто выдумывает несуществующие причины для отказа, а на самом деле она его не любит, он ей совершенно не нужен, и все остальное — выдумки, фантазии, сочинительство. Лишь бы найти повод...

— Не такие уж они разные. Ты уже накололся однажды, вторая ошибка будет для тебя трагедией. Я не чувствую в себе ни желания, ни призвания к домашнему хозяйству, семье, к дому. Не знаю, откуда и как это все началось. Наверное, от мамы. Она у меня тоже такая же, как я. Точнее, я такая же, как она, то есть без всякой тяги к домашнему уюту. Разве ты ничего подобного не заметил? Наша квартира, где мы сейчас живем, осталась холодной, казенной, чужой... Я это ощущаю постоянно, но ничего не могу с собой поделать. Неужели ты не видишь этого? Ты же не мог не обратить на это внимания!

Шанди злобно пожал плечами. Порой он действительно подмечал безразличие своей подруги к дому, но считал, это все оттого, что квартира чужая, временный вариант, да и они пока еще не создали семью, не составили единое целое. Со временем все будет иначе, все изменится коренным образом. Но Дора излагала сейчас совсем иную, противоположную точку зрения. И, наверное, не лгала, ничего не придумывала, не фантазировала. Она, вероятно, была во многом права, как ни горько это признавать.

— Я люблю только лечить собачек и кошек. Мне нравится это занятие, — продолжала Дора. — Знаешь, я однажды читала где-то, что человек, который очень любит животных, не способен любить людей.

— А меня... меня ты тоже не любишь? — наконец решился задать Шанди мучающий его вопрос и тревожно уставился на Дору.

Она отвела глаза. Вид у нее стал совершенно потерянный и страдальчески-жалкий.

— Я не знаю, что это такое. И потом, мне вообще кажется, что этот глагол — неправильный... Как бы тебе это получше и поточнее объяснить... Нельзя его употреблять одновременно и по отношению к людям, и по отношению к вещам, еде, природе... Я люблю маму, люблю апельсины и люблю море — это ведь абсолютно три разных понятия. А глагол для них — один и тот же.

— Ну, это уже из области философии, — резко оборвал ее Шанди. — А мне она как раз неинтересна. Именно сейчас. В общем, все ясно. Грустно, конечно... Жаль, что мы с тобой не объяснились раньше.

— Как будто это что-нибудь изменило бы, — расстроенно пробормотала Дора.

Она упорно смотрела в пол, сигарета догорала в ее тонких, бессильно опущенных пальцах. Шанди и ненавидел Дору, и жалел ее. Да и что, кроме острой жалости, может вызывать женщина, не умеющая любить и не способная стать ни женой, ни матерью? Не готовая к своему святому женскому предназначению на Земле?

— Надо же, — с некоторым удивлением заметил Шанди, уже понемногу приходя в себя и остывая, — мы провели с тобой вместе не один месяц, а друг друга так до сих пор толком и не узнали.

— Да, всему свое время, — невесело согласилась с ним Дора. — Сразу часто ничего не выходит, никакие получается...

— Ладно, — подвел черту Шанди, — давай договоримся так... Нам нужно расстаться по-доброму, по-хорошему... К чему ругаться и ссориться? Останемся добрыми знакомыми.

Дора молча кивнула, по-прежнему не отрывая глаз от пола.

— За квартиру заплачено вперед, так что можешь спокойно жить здесь еще два месяца. Я уезжаю к матери.