Клон. Запоздавшее счастье - Габриэлла Лопез
— Спасибо, — смущенно пробормотала Рания.
Говорить по-английски она пока еще могла плохо, но понимать речь научилась довольно быстро.
— Такие дети — большое счастье! Ради этого стоит жить, — продолжала соседка. — Вам очень повезло. На вашу долю выпала огромная удача. Небеса вас выделили из всех матерей, послав такого чудесного сына. Вы счастливая мать! У меня это четвертый. — Она кивнула в сторону носящегося с визгом по двору крепенького двухлетнего мальчика. — В Америке женщины любят рожать. В наших семьях, как правило, три-четыре ребенка, а то и больше. Но таких детей мало! — На этот раз она кивнула в сторону Саида, с улыбкой внимательно рассматривающего играющих детей.
Рании и самой в последнее время стало казаться, что у нее необыкновенный малыш. Но она все приписывала своему крайне субъективному материнскому чувству, которому свойственно заблуждаться в отношении собственного ребенка. Матерям свои дети часто кажутся необыкновенными, талантливыми, отличными от других, хотя на самом деле все не так. И Рания старалась не впадать в крайности и не делать ошибок любвеобильных мамаш, чересчур обожающих своих чад.
Но вот ведь и почти незнакомая женщина повторила это!
Рания пристально поглядела на сына. Тот, по-чувствовав ее взгляд, повернулся и тоже одарил мать улыбкой. Рания улыбнулась в ответ.
Ей было очень одиноко и грустно. Она держалась из последних сил, стараясь не сорваться, не закричать на Сесеу, не устроить ему скандал. Хотя в чем тот был так уж виноват? Скорее сама Рания виновата во всем. Она сама влюбилась, увлеклась музыкантом, сама дала согласие на отъезд. А сестра подзуживала, подталкивала...
Если разобраться во всем спокойно, то Сесеу оказался на поверку не так уж плох. Он был по-своему заботлив и внимателен, любил Ранию, делал все, чтобы она и малыш чувствовали себя хорошо. Однако, приехав в Нью-Йорк, Сесеу целиком погрузился в свои гастрольные дела и пропадал где-то с утра до ночи. То репетиции, то выступления, то подписание новых договоров... Группа усердно репетировала, ее пригласили выступить с концертами по стране, и музыканты готовились к многомесячному путешествию по Соединенным Штатам. Услышав о нем, Рания не выдержала и сорвалась.
—А как же я и Саид?! — гневно закричала она. — Тебя целыми днями и так нет, я сижу одна с ребенком! Ничего и никого здесь не знаю, говорю по-английски плохо! Мне страшно тяжело! Я всего боюсь! Ради тебя я бросила все, оставила семью, дом, свою религию! Ну и что я получила взамен? Ты увлеченно занимаешься исключительно одной своей музыкой! Я понимаю, это твоя работа, твое занятие, ты благодаря ему сюда и вырвался, но все-таки — как же я?!
Сесеу немного стушевался.
— Я, кажется, все делаю ради тебя... Рания, ты должна понять, что моя музыка — это тоже я! Я связан с ней неразрывно точно также, как с тобой. Ты не должна ревновать к ней, это не женщина, хотя и женского рода. Потерпи, мы обоснуемся здесь, обживемся. Выучим язык. А гастролировать мне все равно придется — это моя профессия. И, кстати, наши деньги.
Сесеу улыбнулся ей добродушно и ласково. Он был так мил, так любил ее.
На шум голосов, сообразив, что началась ссора, прибежал Саид и ткнулся носом сначала в колени матери, а потом прильнул к Сесеу. Рания давно обратила внимание, что малыш очень хорошо относился к отчиму и признал его почти сразу же, тогда как родного отца всегда принимал напряженно и подозрительно и никакой особой любви к нему не проявлял. Прежде Рания оправдывала это тем, что Саида-старшего вечно нет дома. Но, как оказалось, причина была не в том. Ведь Сесеу тоже постоянно отсутствовал и возвращался домой часто за полночь, а малыш все-таки привязался к нему. В чем же дело?
А что если мальчик прекрасно чувствует, кто действительно любит его?
Рания потихоньку стала остывать, приходить в себя. Она вновь остро осознала свою вину и перед Сесеу, и перед сыном, и перед всеми остальными.
— Прости меня, — прошептала она.
— Да ну что ты! Не расстраивайся! — ласково отозвался Сесеу. — Тебе, наверное, грустно и тяжело без сестры, без родителей, без родного города... Я тебя понимаю.
— Какой же город теперь мне родной? — невесело усмехнулась Рания. — Фес я оставила довольно давно, Рио... Он всегда оставался для меня чужим, неясным, раздражающим. А сестра... Да, мне ее очень не хватает. Только без нее нам лучше, спокойнее.
— Конечно. — Голос Сесеу неожиданно окреп, стал твердым и даже жестким. — Нам с ними не по дороге. Ты ведь не собираешься торговать наркотой и растить на эти деньги сына, правда? И приучать его к зелью...
— Упаси Аллах! — испуганно пробормотала Рания.
— Вот именно! Они не понимают нас, а мы — их. Поэтому нам лучше всего, правильней всего было расстаться, как ни тяжело принять такое решение. Мне тоже было очень непросто отказаться от Нанду. Мы дружили немало лет, мне казалось, мы с ним срослись, как деревья корнями, отлично, без слов понимали друг друга. Но только наркотики стали мешать все сильнее и сильнее. Сначала я старался этого не замечать. А как не заметишь, когда Нанду начал меняться на глазах? Психовал, злился без наркоты, стал врать, стремиться только к этой дури. Приучился бездельничать и принялся провозглашать свой способ существования как единственно верный и прямо-таки замечательный. Я пробовал на него повлиять, убедить его в том, что он живет неправильно, что это страшная жизнь, ведущая в никуда. Но, видимо, не нашел нужных слов и не сумел ничего добиться. Нанду меня не слушал, не обращал на мои попытки его остановить никакого внимания. Он не хотел ничего менять. И меняться тоже. Я виноват перед ним в том, что не справился и не смог его заставить бросить наркоту. У меня ничего не получилось... И времени на Нанду вечно не хватало... Опять же все поглощала музыка. Одно время мы с ним даже вообще не виделись. Я его презирал, игнорировал. А разве так было можно?
Сесеу горестно покачал головой. Он переживал и говорил искренне.
— А его родители? Его семья? Они-то куда смотрели? — спросила Рания, тоже проникаясь болью мужа.
Саид играл на ковре, время от времени внимательно посматривая на взрослых, словно следил за ними.
— У них были