Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон
Петиция не дала немедленного результата, поскольку 10 мая 1774 года, всего несколько недель спустя после того как она была напечатана, скончался Людовик XV. Пока происходило перераспределение власти между новыми министрами Людовика XVI, все текущие дела оказались приостановлены. В августе 1774 года на пост генерального контролера финансов был назначен Тюрго. Это событие ознаменовало начало новой, более либеральной политики, угрожавшей корпоративному устройству французской промышленности и торговли. Действительно, в марте 1776 года, то есть за два месяца до своей отставки, Тюрго распустил большую часть парижских гильдий; одним из немногих исключений оказалась Гильдия книготорговцев. Ее реформирование было задумано еще в 1763 году, когда Сартин возглавил Дирекцию, но подготовка нового кодекса для книжной индустрии тянулась вплоть до 1774 года, когда он получил повышение и стал морским министром. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь в июле 1776 года, когда главой Дирекции стал Франсуа-Клод-Мишель-Бенуа Ле Камю де Невиль, стараниями которого кодекс был наконец обнародован. 30 августа 1777 года было выпущено шесть эдиктов, содержавших его основные положения.
Пока шли министерские перестановки, лионские книготорговцы продолжали лоббировать свои интересы, координируя усилия с собратьями из Руана, Тулузы, Марселя и Нима. 15 октября 1776 года они подали совместную «Записку… о привилегиях в книгоиздании», в которой дополнили свои доводы двухлетней давности, так что меморандум разросся до размеров книги (118 печатных страниц), содержавшей перечень всех обид, причиненных им от начала века и до нынешнего дня. На этом тексте стоит остановиться чуть подробнее, поскольку он стал кульминацией усилий провинциалов по защите собственных интересов от притязаний Гильдии и по реконфигурации фундаментальных основ книгоиздания и книготорговли.
Составители «Записки» выступали против позиции Гильдии по привилегиям, попутно опровергая доводы по поводу интеллектуальной собственности, которые — анонимно — представлял Дидро. Когда автор продает свое сочинение издателю, то, вне зависимости от вложенного таланта или «гения», он утрачивает на него какие-либо права. Однако право собственности издателя целиком проистекает из королевской привилегии. В королевских эдиктах (которые в «Записке» подробно освещались) нет ничего указывающего на то, что привилегия может превращаться в перманентную собственность. Не было такой идеи и в кодексе 1723 года, который, по мнению составителей «Записки», был написан под диктовку Гильдии и в ее интересах и представлял собой собрание пестрых мер, беспорядочно сваленных в одну кучу. Монарх жаловал привилегии на определенный срок; попытки увеличить его за счет продлений (за исключением тех случаев, когда текст сочинения был расширен не менее чем на треть) нарушали базовые принципы организации книжного дела, существовавшие с момента изобретения книгопечатания. Аргументы вполне традиционные, которые провинциальные издатели повторяли на протяжении десятилетий, однако в «Записке» они приобретают новую тональность — резкую, гневную, исполненную сознанием несправедливости, — и в ход начинает идти политическая риторика. Рейды по своим магазинам провинциалы описывают как сражения в торговой войне, направленной на их уничтожение, а свое положение характеризуют как «обессиленное, униженное, почти полностью сокрушенное под грузом самого отвратительного и непрекращающегося преследования». Выступая в защиту своего дела, они требуют «равенства и свободы»[65].
Это воззвание к принципам подкреплялось соображениями экономического порядка и ядовитыми замечаниями по поводу нравов парижских издателей, якобы разительно отличавшихся от провинциальных. Так, если верить «Записке», парижане были начисто лишены предприимчивости и существовали исключительно за счет привилегий. Ее составители признавали, что парижская книготорговля — дело непростое, с большим количеством разных участников: в общей сложности 220 издателей и типографов, из которых 120 активно торговали книгами. Среди последних не менее половины специализировались на букинистике, редких изданиях и услугах, связанных с продажами целых библиотек. Оставшиеся 60 занимались «обычной книготорговлей», где доминирующую роль играли 12 или 16 издательских домов, владевших монополиями, распространявшимися на все королевство. Эта малочисленная элита «литературных деспотов» разными способами выдавливала с рынка более мелких парижских торговцев, в частности закрывая им доступ к информации из коммерческой переписки. Они же возглавляли кампанию по борьбе к контрафактными изданиями, которыми торговали провинциальные лавки. А еще они были ленивы — бездельничали сидя дома, предаваясь развлечениям городской жизни, и купались в роскоши исключительно за счет монополии.
Провинциальные издатели, как утверждали составители «Записки», напротив, работали денно и нощно, «постоянно ища и создавая новые возможности для дела, извлекая прибыль как из мелких, так и из крупных сделок, ничем не пренебрегая, всем пользуясь, сочетая экономность и бережливость с любовью и ответственным отношением к своему делу». Устав от преследований со стороны парижан, самые предприимчивые из них перенесли свои типографии и магазины за границу и разбогатели, снабжая Европу французской литературой и наводняя Францию дешевыми, зачастую контрафактными изданиями. По мнению составителей «Записки», хотя спрос на книги неслыханно возрос, парижские издатели даже не пытаются на этом заработать, предпочитая получать доход прежним образом, поддерживая высокие цены на свои публикации и ограничивая размер тиражей. Государство оказывает им поддержку, уменьшая количество типографов и отказываясь реформировать книжное дело. В результате заграничные издатели берут за свои книги половину той цены, которую выставляют парижане, и французская экономика не получает дохода от развития столь важной индустрии. Противостояние между парижанами и провинциалами достигло такого уровня, что проблема состоит не в количестве контрафакта в провинциальных магазинах, а в самой организации книжного дела. Подводя итог, составители «Записки» подчеркивали, что новый кодекс должен отменить прежние монополии и определить новые правила игры, которые давали бы всем равный шанс на получение выгоды[66].
Многие из перечисленных проблем были учтены в шести эдиктах от 30 августа 1777 года, но столь специфическим образом, что недовольными остались абсолютно все, а количество споров только возросло. Власть к тому времени начала беспокоить общественная реакция на принимаемые ею решения, поэтому в королевских эдиктах не просто оглашалась монаршая воля, но объяснялось (в преамбуле) назначение вводимых изменений. Кроме того, эдикты 1777 года даже стилистически разительно отличалась от более ранних постановлений, касавшихся устройства книжного дела. В кодексе 1723 года чувствовался дух кольберизма XVII века с характерной заботой о высоких стандартах качества, которым противопоставлялась «погоня за выгодой»[67]. Новый кодекс заявлял о намерении правительства «способствовать умножению коммерческой деятельности», осуждал монополию, одобрял «конкуренцию», поддерживал полезные для публики коммерческие «спекуляции», способствующие понижению цен, и предлагал меры, чтобы «положить конец отчуждению парижан от провинциальных книготорговцев». В нем также декларировалось намерение
Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.