Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон
С 1757 по 1774 год Миромениль занимал должность первого президента руанского парламента и осуществлял надзор за книжной торговлей в Нормандии, а потому в известной мере сочувствовал попыткам местных издателей и торговцев противостоять господству парижан[72]. В 1774 году, когда он был назначен хранителем печатей, в его подчинении оказалась вся книжная индустрия Франции. Во главе Дирекции он в 1776 году поставил еще одного нормандца — Невиля, вместе с которым пресекал любые попытки Гильдии нейтрализовать майские эдикты 1777 года. Невилю в то время было всего 28 лет, и, хотя он продолжил реформистский курс своих предшественников, Мальзерба и Сартина, его легко было обвинить в юношеском честолюбии и злоупотреблении властью. По рукам начали ходить сатирические стишки, высмеивавшие его невысокое происхождение, попутно задевавшие и Миромениля. Арди считал, что это часть кампании по их дискредитации в глазах двора, и жадно записывал слухи о неизбежной опале обоих реформаторов.
Но Миромениль и Невиль твердо стояли на своем. 9 ноября 1777 года депутация Гильдии вручила Мироменилю составленный юристами меморандум с требованием отзыва эдиктов. В поддержку книгоиздателей высказался ректор университета, к которому они продолжали быть формально причислены. Большая группа вдов книготорговцев выступила с протестом, также подготовленным правоведами и, вопреки запрету, напечатанным. В синдикальной палате прошло несколько «генеральных ассамблей» Гильдии, члены которой 14 декабря проголосовали за то, чтобы подать Мироменилю еще одну петицию. Он отказался принять ее и предупредил, что их протесты на него не подействуют. Но члены Гильдии продолжали упорствовать, выпуская юридические «мнения» с призывами к пересмотру эдиктов. К концу года все легальные каналы сообщения оказались перекрыты, за исключением одного: через голову Миромениля обратиться к королевскому совету — высшему совещательному органу, под чью юрисдикцию попадали дела, которые король оставлял на собственное усмотрение[73].
Пока хозяева искали правовые лазейки, чтобы обойти закон, работники типографий начали угрожать остановить работу. Вводимые эдиктом правила они объявили рабством, поскольку новый порядок сильно ограничивал их возможности уходить от хозяина и по собственному желанию менять работу. Они тоже наняли юриста для составления протеста на имя Миромениля и, по слухам, обещали прикончить каждого, кто подчинится требованиями эдикта, зарегистрируется в синдикальной палате и возьмет разрешение на работу. Однако к январю 1778 года несколько работников все же зарегистрировалось, и сопротивление начало сходить на нет, отчасти благодаря вмешательству генерал-лейтенанта полиции Жана-Шарля-Пьера Ленуара, который, совместно с хозяевами, смог разрядить ситуацию. В конечном счете требование получать разрешение на работу осталось на бумаге и на практике не было реализовано, возможно не без попустительства Ленуара[74].
Когда порядок в типографиях был восстановлен, официальные представители Гильдии продолжили борьбу за собственные интересы. Они не желали ставить штампы на контрафактные книги из магазинов, которые находились в юрисдикции парижской синдикальной палаты. Одному из синдиков Гильдии, Гийому Дебюру, было предписано проштамповать пиратские издания у версальских книготорговцев. Несмотря на угрозы со стороны Миромениля, он отказался и 23 января 1778 года был заключен в Бастилию. Это вызвало всеобщее негодование и обвинения в злоупотреблении властью; Гильдия провозгласила Дебюра героем и мучеником за правое дело. Его жена и теща, одна из самых бравых вдов книгоиздателей по фамилии Барруа, посетили его в тюрьме, вызвав всплеск всеобщей симпатии, который усилил публичное «брожение». Гильдия направила в Версаль очередную депутацию с прошением об освобождении Дебюра и об отмене требования о проштамповке пиратских изданий в пределах ее юрисдикции. Сначала Миромениль отказался пойти на уступки, но 29 января Дебюр все же вышел на свободу, и правительство объявило, что отныне штамповать книги будут инспекторы по делам книготорговли; официальные представители Гильдии, таким образом, освобождались от этой обязанности. В итоге штамповка в пределах Парижа либо имела крайне ограниченный характер, либо совсем не проводилась: данные по этому поводу разнятся[75].
Еще более болезненным был вопрос о характере привилегий. Представители Гильдии хотели, чтобы за авторами было признано безусловное право на обладание собственными сочинениями, рассчитывая доказать, что при покупке привилегии это право переходит к издателю, который далее им распоряжается. Они попытались привлечь на свою сторону Французскую академию, надеясь, что это поможет повлиять на решение властей. 7 и 23 февраля 1778 года Академия провела заседания, на которых обсуждалась проблема авторских прав. Большинство ее членов придерживалось мнения, что издательские привилегии должны иметь ограниченный срок действия, однако консенсуса достичь не удалось. В конечном счете Академия не стала выступать с заявлением, обратившись вместо этого к властям за разъяснением одного из положений эдикта, согласно которому авторы обладают неотчуждаемой привилегией на собственные сочинения, как бы нанимая издателей и книготорговцев для их печати и распространения. Миромениль подтвердил, что целью эдикта была защита авторов от «жадности книготорговцев», и, расценив запрос Академии как знак ее поддержки нового кодекса, 30 июля 1778 года выпустил дополнительный эдикт. В нем, помимо реитерации положений эдиктов 1777 года, говорилось, что авторы могут передавать права на печать и распространение своих сочинений, не утрачивая при этом своей бессрочной привилегии[76].
Парижским книготорговцам приходилось не только отстаивать теоретический взгляд на литературную собственность; они оказались перед вполне практической дилеммой. Согласно пятому эдикту, они были обязаны в течение двух месяцев представить Невилю документы, подтверждающие законное владение имевшимися у них привилегиями. В случае отказа выполнить это распоряжение их привилегии не подлежали продлению, сочинения переходили в общественную собственность и любой издатель мог их напечатать. По мнению парижан, это распоряжение задним числом аннулировало их право собственности, разрушая правовую основу бизнеса. Согласно эдикту, парижане, имея возможность постоянно продлевать привилегии, установили монополию, тем самым вынудив провинциальных книготорговцев заняться продажей контрафактных изданий. Если ограничить действие привилегий и сделать их доступными для всех, то это должно побудить провинциалов принять участие в борьбе с пиратством и в целом способствовать общему благоденствию, «ибо ограниченное, но реальное обладание лучше, чем бессрочное, но иллюзорное». В результате парижанам надо было принять крайне болезенное решение: подавать свои бумаги на владение привилегиями Невилю или нет?
Арди в своем дневнике тщательно документировал происходящее. 10 января 1778 года он отмечал, что некоторые издатели представили документы, надеясь, что их привилегии будут подтверждены. Хотя Миромениль твердил депутациям Гильдии, что он не свернет с намеченного курса, тем не менее срок подачи документов продлили до 31 января. После
Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.