Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Учитывая, что эдикты затрагивали множество аспектов книгопечати и книготорговли, о каждом из шести стоит сказать отдельно.

Первый усиливал контроль над наемными работниками, обязав их регистрироваться в ближайшей синдикальной палате; предполагалось, что после уплаты взноса в 30 су (чуть меньше, чем их дневной заработок) им будут выдавать бумажное разрешение на работу — cartouche, которое надо будет предъявлять при смене места работы. Прежний хозяин должен его подписать, тем самым удостоверяя свое согласие, а далее работник обязан предоставить документ для регистрации в синдикальной палате на новом месте.

Второй эдикт обязывал парижскую синдикальную палату два раза в год устраивать публичные аукционы для распродажи содержимого книжных складов, целых привилегий и их долей. Ранее это были закрытые мероприятия, что позволяло парижанам установить монополию практически на все привилегии. Открывая провинциальным книготорговцам доступ к аукционам, эдикт поощрял развитие печатной индустрии за пределами Парижа.

Третий эдикт ужесточал требования к получению звания мастера.

Четвертый усиливал регулирование книжной индустрии, упразднив гильдии в Лиможе, Ренне и Витри, где торговля практически отсутствовала, и учредив их в пяти городах — Безансоне, Кане, Пуатье, Страсбурге и Витри, расположенных на пересечении важных путей книготорговли. Помимо прочих обязанностей, синдикам гильдий поручалось производить досмотр всех поступающих книг и конфисковать запрещенные и пиратские издания. В таких рейдах их должны были сопровождать специальные полицейские инспекторы, которые также имели право проверять местные книжные лавки и типографии.

Пятый ограничивал срок действия привилегии кончиной автора, а также уточнял, что купивший привилегию издатель мог владеть ею не менее 10 лет. При этом была отменена возможность ее продления, за исключением тех случаев, когда объем нового издания был увеличен более чем на четверть. Издатели были обязаны представить Невилю документальные подтверждения своих прав на обладание привилегиями, и при условии их исправности владельцам была обещана возможность получения «последней и окончательной привилегии». При этом идея бессрочной привилегии была решительно отвергнута.

Шестой эдикт легализовал — при условии соблюдения ряда процедур — продававшиеся по всей Франции пиратские издания. Книготорговцы должны были в определенный срок (обычно в течение двух месяцев после регистрации эдикта местной гильдией) заявить об имевшихся у них контрафактных изданиях; их титульные страницы должны быть проштампованы синдиком гильдии и заверены местным инспектором книготорговли. После этого ими можно было открыто торговать, как если бы это были книги, защищенные привилегиями. По истечении срока амнистии все контрафактные издания — как новые, так и старые — подлежали конфискации. Владелец привилегии мог, заручившись согласием инспектора, провести обыск в лавке, где, по его информации, были пиратские перепечатки принадлежавшего ему сочинения. Если он их обнаруживал, то имел право конфисковать и потребовать выплату неустойки. Если же контрафакта не было, то неустойка выплачивалась владельцу лавки.

Практически все положения кодекса вызывали дискуссии, но предметом ожесточенных споров стали последние два эдикта. Пятый подтверждал давнюю позицию монархии в отношении привилегий: «Его Величество удостоверяет, что в книжном деле привилегия есть милость, основанная на справедливости». Авторы заслуживают вознаграждения за свой труд, а потому они и их наследники могут владеть привилегиями сколько угодно. Однако позволить издателям прибегать к продлению привилегий, чей срок действия уже завершился, «значало бы превращать милость в законную собственность». Даже в тех случаях, когда один издатель получает законное право на продление привилегии, более чем на четверть увеличив объем издания, все прочие типографы могут перепечатывать прежние версии сочинения. Иначе говоря, эдикт создавал гигантскую сферу общественной собственности, включавшую значительную часть старой литературы, равно открытую для парижских и для провинциальных издателей. Последние также получали возможность приобретать привилегии (или их доли) на полугодовых аукционах, ранее для них недоступных. Исправляя недостатки кодекса 1723 года, ущемлявшего права провинциалов, новый кодекс был обречен на яростное противодействие со стороны парижан.

Не менее болезненным стал для Гильдии шестой эдикт, амнистировавший подпольное книгопроизводство, с которым парижане боролись на протяжении десятилетий. В сущности, он подтверждал, что пиратство стало неотъемлемой частью провинциальной книготорговли, и признавал неспособность властей обеспечить исполнение существующих законов. Политика была вынуждена считаться с экономической реальностью: конфисковать значительную часть книг, продававшихся в лавках по всей Франции, было невозможно. Даже если бы удалось организовать рейды по складам и типографиям всего королевства, то книжному делу был бы нанесен такой ущерб, что это привело бы к его полному разорению. Парижане считали, что стали жертвами обратного действия переработанных законов, и не верили, что новые правила положат конец пиратству. В эдикте же утверждалось, что корнем проблемы была монополия Гильдии на привилегии и с ее отменой исчезнет и пиратство — конечно, при условии соблюдения соответствующих полицейских мер.

В целом благодаря этим эдиктам книготорговля должна была стать более открытой, а система ее регулирования пришла бы в соответствие с экономическим развитием отрасли. Однако, как это было свойственно большей части законов Старого порядка, новый кодекс оказался внутренне противоречив и содержал в себе как прогрессивные, так и архаические элементы. С одной стороны, книги рассматривались как товар, предназначенный для свободной рыночной торговли. С другой — их законный статус по-прежнему определялся королевской милостью (что весьма далеко от современного понимания копирайта). Конкуренция поощрялась, но одновременно увеличивалась зависимость книгопечатания и книготорговли от цеховой системы предшествующего столетия. Тем не менее, несмотря на непоследовательность, эдикты свидетельствовали о фундаментальном изменении государственной политики. Они восстанавливали нарушенное прежним законодательством равновесие и ограничивали господство Гильдии, показав, что после полувековых протестов голос провинциальных издателей был наконец услышан.

Вплоть до начала октября 1777 года публика мало что знала об этих эдиктах; о последовавших затем дискуссиях можно судить по двум источникам: дневнику Симеона-Проспера Арди (отошедшего от дел книготорговца и бывшего адъюнкт-синдика Гильдии) и «Тайным запискам к истории французской Республики словесности», собранию сплетен о текущих делах, которое составляли два хорошо осведомленных литератора третьего ряда, Матье-Франсуа Пиданса де Меробер и Бартелеми-Франсуа-Жозеф Муфль д’Анжервиль. Оба документа подробно, день за днем фиксируют все то, что занимало парижскую публику, и, несмотря на идеологические различия (Арди был янсенистом и сторонником парижского парламента, Меробер и Муфль д’Анжервиль симпатизировали философам), равно поддерживали Гильдию против Ле Камю де Невиля и провинциальных издателей[69].

По приказу генерал-лейтенанта полиции 23 октября все шесть эдиктов были официально зарегистрированы в синдикальной палате Гильдии и вступили в силу в пределах ее юрисдикции. Тем самым правительство избежало процедуры их прохождения через парижский парламент, который, как это часто бывало в случае эдиктов по налогообложению и другим общественным вопросам, мог выступить против их регистрации. Парижские книготорговцы немедленно подняли шум, утверждая, что их лишили самого ценного имущества