Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон
Гильдии оставалось одно: продолжить правовое сопротивление. Отчаявшись добиться уступок от Миромениля, она надеялась достичь большего успеха, обжаловав его решения в королевском совете, для чего юристом Кошю было составлено «Прошение на имя короля». На собрании синдикальной палаты 12 января 1778 года члены Гильдии утвердили его текст, а два дня спустя, 14 января, оно было подано. Несмотря на запрет печатного обсуждения эдиктов, в начале февраля опубликованный вариант «Прошения» уже ходил по рукам. Именно поэтому в глазах общественности и королевской канцелярии оно стало центральным документом юридического протеста Гильдии против нового кодекса. Однако, несмотря на повышенный общественный интерес, «Прошение» мало что добавляло к уже шедшим дебатам, значительная доля его доводов была заимствована из памфлета «Письмо другу по поводу постановлений от 30 августа 1777 года». Аргументация эта нам хорошо знакома: авторы обладают неограниченными правами на свои сочинения (что удостоверено эдиктами), и, по утверждению Гильдии, эти права могут во всей полноте передаваться издателям. Привилегии лишь подтверждают право собственности, не будучи его источником. Собственность есть «естественное право», которое монархи обязаны защищать и не могут нарушать в силу «благого бессилия». Последнее выражение, заимствованное из мемуара д’Эрикура 1725 года, было безусловно провокационным, как и характер обсуждения контрафактных изданий. По мнению составителей «Прошения», книжное пиратство есть воровство; легализуя контрафактные издания, власть вознаграждает разбой. К тому же эдикты очевидно пристрастны, поскольку опираются на петиции провинциальных книготорговцев. Если королевский совет не отменит их, он станет соучастником «полного разорения всех типографов и книгоиздателей Парижа»[78].
«Прошение» осталось без ответа, поэтому неизвестно, рассматривал ли его совет или нет. Молчание власти заставило Гильдию пойти на крайнюю меру, попытавшись мобилизовать на свою защиту парижский парламент. Юридически он не имел права вмешиваться, поскольку эдикты являлись королевскими указами — arrêts du conseil, а не законодательными актами — lettres patentes, которые должны были регистрироваться парламентом и, соответственно, могли быть им заблокированы на время представления ремонстраций. Для того чтобы парламент смог сказать свое слово, вдова Десен затеяла тяжбу против одного из своих авторов, Алексиса-Жана-Пьера Поктона, который продал ей права на свое сочинение «Метрология, или Трактат о древних и нынешних мерах, весах и монетах» за круглую сумму 1200 ливров. Контракт был подписан незадолго до регистрации в парижской синдикальной палате шести эдиктов 1777 года, и Поктон не получил обещанной суммы. На его требования выплатить деньги целиком вдова Десен ответила отказом, ссылаясь на то, что, поскольку эдикты имели обратное действие, ценность привилегии заметно снизилась. 11 августа 1778 года суд Шатле постановил, что первоначальный контракт остается в силе и, несмотря на введенные новым кодексом ограничения, вдова Десен продолжает обладать бессрочной привилегией на купленное сочинение. Вердикт был оспорен в парламенте, который 10 февраля 1779 года подтвердил приговор Шатле, не став высказываться о правомочности шести эдиктов в целом[79].
Едва ли не самым ярым противником эдиктов в рядах парламента был Жан-Жак Дюваль д’Эпремениль, часто выступавший против правительственных мер: в 1787 году он будет в числе магистратов, потребовавших созыва Генеральных штатов, что откроет дорогу революции. 23 апреля 1779 года он произнес пламенную речь, призывая парламент исполнить свой долг, который он понимал как помощь угнетенным и защиту прав граждан. Попутно он припомнил дело Поктона, а также процитировал патетический фрагмент из записки парижского книготорговца Шарля-Гийома Леклерка, сетовавшего на урон, который эдикты причинят «несчастному главе семейства». По словам Леклерка, он с женой и пятью детьми жил на доход от 56 привилегий, не имея никакого другого достояния. Лишившись этой собственности, он будет полностью разорен; утешением ему служит лишь мысль о том, что девять из его отпрысков умерли в младенчестве, а потому их не коснется несчастие семьи. Четырьмя месяцами ранее Леклерк анонимно опубликовал открытое письмо Невилю, в котором утверждал, что эдикты незаконны, поскольку нарушают базовое право собственности. Это не более чем «верх варварства», акт насилия, используемый Невилем для расширения собственного влияния и обогащения: известно, что он прикарманивает комиссию, которую выплачивают книготорговцы при подтверждении своих привилегий.
Дюваль д’Эпремениль в своих обличениях правительственной политики так далеко не заходил. Зато он собрал и представил парламенту все протесты Гильдии против эдиктов — записки, петиции и резолюции, — чтобы инициировать расследование, которое, несмотря на базовый характер исходной проблемы, по его словам, было необходимо. Парламент должен подтвердить, что право литературной собственности проистекает из труда автора, а не из милости монарха. Королевские привилегии защищают это основополагающее право, но не определяют его характер, который остается неизменным, даже когда автор продает свою собственность издателю[80].
В ответ парламент поручил королевским адвокатам («gens du roi», представлявшим корону при рассмотрении дел в парламенте) изучить доводы д’Эпремениля и собранные им документы и к 2 июля отчитаться о результатах. Однако первый королевский адвокат Антуан-Луи Сегье смог справиться с поставленной задачей лишь к 10 августа. Расследование оказалось столь обширным, что доклад о нем растянулся на три заседания. В печатном виде речь Сегье заняла 81 страницу: сначала он обратился к далеким временам возникновения письменности, поместив проблему в историческую перспективу; затем показал, какова была политика французской короны с момента изобретения книгопечатания; наконец подробно разобрал полемику, разгоревшуюся вокруг эдиктов 1777 года. Любопытно, что представитель короля Сегье был обязан защищать его решения и доказывать законность эдиктов, но он с таким сочувствием издагал доводы Гильдии, что она расценила его речь как поддержку своей позиции и даже ее опубликовала[81].
Тогда парламент учредил комиссию для дальнейшего изучения вопроса. В надежде, что ей наконец удалось добиться перелома, Гильдия разослала депутации ко всем влиятельным магистратам, призывая их возвысить голос против эдиктов. Однако закулисная кампания натолкнулась на внутренние препятствия. Когда один из синдиков, Огюст-Мартен Лоттен, получил аудиенцию у Этьена-Франсуа д’Алигра, могущественного первого президента парламента, который был тесно связан с Мироменилем, выяснилось, что сторонников открытого противостояния с правительством среди парламентариев почти нет. 24 января 1780 года д’Алигр
Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.