Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон
В 1784 году Невиль оставил свою должность в Дирекции, став интендантом По. Его преемники по-прежнему отказывались отменить эдикты. В 1787 году, через 10 лет после публикации эдиктов, Гильдия снова воззвала к Мироменилю: «Разоренная, уничтоженная шестью эдиктами 1777 года, Гильдия решается молить вас о возвращении кодекса 1723 года». Миромениль проигнорировал и эту петицию, ставшую последней в длинной череде записок, прошений и протестов, с которыми Гильдия обращалась к правительству. Кодекс 1777 года продолжил действовать вплоть до революции[82].
Таковы были правила игры. Для того чтобы понять ее ход, необходимо ближе познакомиться с социальным составом Гильдии, а затем изучить характер ее конкурентов за пределами Франции.
Глава 2
Парижский ландшафт
Париж был столицей XVIII столетия. Во всех европейских странах высший свет говорил и читал по-французски. Парижские литераторы задавали тон в изящной словесности точно так же, как парижские портные — в моде. В выигрышном положении вроде бы находились и парижские издатели: столица кишела авторами и давала непосредственный доступ к цензорам и высоким покровителям. И все же они были не способны удовлетворить растущий запрос на новые публикации, поскольку книжная индустрия по-прежнему оставалась в тисках Гильдии.
Лучшим способом завоевать положение в этом профессиональном мирке было в нем родиться — конечно, мужчиной. Женщины могли попасть в него, лишь выйдя замуж за мастера или за подмастерье, который имел шанс стать мастером. Если муж умирал, то бразды управления бизнесом переходили к его вдове и она получала возможность выбрать себе нового супруга из числа подмастерьев. Вдовы наследовали профессиональный статус покойных мужей и занимали важное положение в Гильдии, о чем свидетельствуют соответствующие упоминания в таких ежегодниках, как «Картина книгоиздателей и типографов» и «Альманах книготорговли»[83]. Заключение браков нередко шло в такой последовательности: немолодой мастер — молодая жена; зрелая вдова — молодой подмастерье. Чувства, конечно, играли некоторую роль при выборе супруга, но ключевым фактором выступали семейные связи и профессиональное продвижение.
Согласно установленному порядку, мальчики проходили через несколько этапов подготовки, от ученика к подмастерью, а затем к мастеру. От первых двух, то есть от четырех лет ученичества и не менее трех лет работы в качестве подмастерья, были отчасти избавлены сыновья мастеров, что позволяло им рано занять положение мастера — при условии что такая позиция была вакантна. Как уже говорилось, правительство уменьшило число парижских мастеров-типографов до тридцати шести и старалось урезать его еще больше, ужесточив условия ученичества. Количество мастеров-книготорговцев, напротив, не ограничивалось; в 1781 году в Париже их было 146, плюс 36 вдов. Но вступительный взнос был высок: тысяча ливров; для сыновей и зятьев мастеров — 600 ливров. К тому же молодой человек, даже если в его роду были одни мастера, не мог просто купить себе место в Гильдии. Он должен был обладать достаточным знанием латыни и уметь разбирать греческие тексты, о чем надо было получить сертификат от ректора Парижского университета, которому его официально представлял либо синдик Гильдии, либо один из четырех адъюнктов. Кроме того, ему предстояло выдержать двухчасовую экзаминацию перед комиссией, в которую входили мастера и официальные представители Гильдии, и продемонстрировать свое знание книжного дела или типографских техник. В случае успеха кандидат должен был предстать еще перед одним синклитом, на сей раз состоявшим из четырех мастеров, и привести доказательства хорошего поведения и принадлежности к католической церкви. Сертификаты всех этих проверок передавались генерал-лейтенанту полиции, который, заверив их, пересылал бумаги хранителю печатей, а тот в свою очередь подготавливал указ королевского совета о назначении просителя мастером, как того требовали эдикты 1777 года. Возможно, что в случае сыновей мастеров все эти испытания и сертификаты были не более чем формальностью, но они точно помогали не допускать в профессию посторонних[84].
Тем, кому удавалось в нее пробиться, предстояло следовать множеству правил. Действительно, в кодекс 1723 года были включены как актуальные стандарты, так и требования десятилетней давности, продиктованные духом меркантилизма XVII века, целью которого были укрепление монополии корпораций и жесткий контроль качества. Как уже говорилось, первоначально кодекс действовал лишь в Париже и его окрестностях; с 1744 года он стал обязательным для всего королевства, то есть диктовал правила печати и продажи книг почти на всем протяжении XVIII столетия. Спустя три века кодекс 1723 года кажется причудливым образчиком барочного законотворчества. Им регулировались все аспекты книжного дела, в том числе толщина типографского шрифта: три буквы «l» или «i» должны были в точности соответствовать ширине одной «m», или местонахождение книжных лавок, которые могли располагаться в пределах Латинского квартала, но не далее монастыря якобинцев (доминиканцев) на улице Сен-Жак, или порядок двухчасовых экзаменаций на позицию мастера: за кандидата должны были проголосовать как минимум две трети комиссии, состоящей из девяти членов, каждый из которых был мастером не менее 10 лет. Регламентировался также церемониальный протокол Гильдии: во время заседаний синдикальной палаты синдики занимают особые места, в порядке старшинства избрания; их адъюнкты сидят за ними в той же иерархической последовательности; за неприглядные высказывания о должностных лицах Гильдии обычные члены подвергаются штрафу в 50 ливров.
Число таких указаний свидетельствует о том, что государство пыталось контролировать печатное слово привычным способом, прежде всего за счет укрепления монополии Гильдии. Когда в 1686 году власти ограничили число мастеров-типографов тридцатью шестью, они стремились более чем вдвое сократить их реальное количество. Это происходило постепенно, по мере затруднения доступа к ученичеству и ухода состарившихся мастеров, но к середине XVIII века типографское дело превратилось в малодоступную монополию[85]. Число книготорговцев кодекс 1723 года не ограничивал, однако доступ к позиции мастера настолько усложнился, что получить ее могло лишь привилегированное меньшинство.
Конечно, реальные практики порой сильно отличались от вводимых указами стандартов. Да и при критическом разборе их содержания можно выявить описания поведенческих привычек, столь распространенных, что государство сочло необходимым вмешаться. К примеру, штраф за оскорбление синдика, возможно, указывает на то, что обмен оскорблениями был делом обычным и что иерархию уважали существенно меньше, чем того хотелось бы властям.
До какой степени олигархическим было книжное дело в Париже XVIII столетия?
На этот вопрос, к счастью, есть ответ, поскольку власть не только выпускала указы, но надзирала за их выполнением при помощи разветвленной полицейской сети. 1 января 1749 года Жозеф д’Эмери, инспектор книготорговли с повышенным чувством ответственности, начал общую проверку всех парижских типографов и книготорговцев. Эту работу он в целом
Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.