Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон
Конечно, эти рапорты — не прямой отпечаток реальности, поскольку они отражают профессиональные интересы самого д’Эмери, прежде всего его попытки пресечь незаконную циркуляцию пиратских изданий. Внимание инспектора было сосредоточено на том, что ему казалось «подозрительным». Это слово повторяется постоянно, с разными уточнениями применительно к разным книгопродавцам: «не подозрителен» (Дени Муше); «немного подозрителен» (Антуан-Кретьен Буде); «чрезвычайно подозрительна» (жена Леонар-Мари Мореля); «один из самых подозрительных» (Лоран Дюран). Для обозначения противоположного качества он по преимуществу употребляет слово «честный» — honnête — в значении «достойный» и «законопослушный»: «честный человек» (Бернар Брюне); «честный человек, не вызывающий никаких подозрений» (Франсуа Дебюр); «в высшей степени честный человек, вне подозрений» (Пьер Гийин).
Подозрительными в глазах д’Эмери были те книгопродавцы, кто торговал запрещенными книгами или, как говорили полицейские, «каштанами» («marrons»; в колониях этот термин имел еще одно значение: так называли беглых рабов). В эту категорию попадали сочинения, оскорблявшие религию, государство, мораль или репутацию публичных фигур. Так, Жан-Огюстен Гранже был охарактеризован им как «один из самых подозрительных и неисправимых торговцев», специализировавшийся на «крайне скверных книгах». Как следует из его рапорта об Андре-Франсуа Ле Бретоне, д’Эмери прекрасно знал, что тот работал над «Энциклопедией»: «Он тесно связан с Дидро и д’Аламбером, и потому является основным типографом „Энциклопедии“». Но д’Эмери не слишком интересовали труды просветителей; главной идеологической угрозой для него оставался янсенизм — крайнее августинианское течение внутри католической церкви, объявленное Ватиканом еретическим, вокруг которого в середине века развернулась гигантская полемика. Отсюда пристальный надзор за Франсуа Бабюти, который из‑за своих янсенистских симпатий несколько раз побывал в Бастилии, и за Филиппом-Никола Лоттеном, у которого «каждый вечер собираются священники этой секты».
Тем не менее д’Эмери не считал, что от типографов и торговцев книгами исходит серьезная идеологическая опасность. В фокусе его внимания были их профессиональные качества, и он хвалил тех, кто смог преодолеть технические сложности и хорошо вел дело. Д’Эмери достаточно разбирался в типографском ремесле и в книжной торговле, чтобы судить о работе инспектируемых им предприятий. К примеру, он был высокого мнения о Жаке Шардоне, который «хорошо управлял типографией», и ругал вдову Жака-Франсуа Гру, державшую «одну из наихудших печатен, выпускающую множество ничтожных сочинений». Большое значение он придавал личным качествам мастеров. По его словам, Жак-Франсуа Мериго «пренебрегает своим ремеслом», печатает книги низкого качества (или «drogues») и довел дела до банкротства. Кристоф-Жан-Франсуа Баллар родился в семействе состоятельных книготорговцев-типографов, но не смог воспользоваться наследственным преимуществом: «Человек он ленивый и лишенный таланта». Напротив, Ромбо Давидс, приказчик, женившийся на вдове своего хозяина, «честный малый, который знает дело и добьется успеха».
Д’Эмери был знаком практически со всеми парижскими типографами и книготорговцами. Его рапорты предназначались не для начальства, а для него самого, поэтому представляют богатую и разнообразную панораму профессионального сообщества, которое д’Эмери характеризовал кратко, откровенно и без сантиментов. Так, Жан-Луи Женно — «скотина и пьяница»; Жан-Батист-Клод Бош — «невоспитанный и необразованный жеребец»; а Шарль де Пуалли — «здоровый безмозглый вол». Если у непутевых предпринимателей случались проблемы с полицией, то д’Эмери помещал их под рубрикой «истории», что позволяет нам проследить за развитием их карьеры. Самый подробный отчет посвящен Жаку Клузье, первоначально охарактеризованному как «честный человек, который торгует лишь разрешенными полицией дешевыми изданиями». Хотя дело перешло к нему по наследству от отца и сам он женился на дочери книготорговца, получив 6 тысяч ливров приданого, Клузье наделал долгов больше, чем получал прибыли от издания и продажи книг. В 1749 году он был вынужден объявить о банкротстве, дав обязательство на протяжении шести лет выплачивать долги кредиторам. Надеясь поправить дела, он рискнул издать либертенский роман Жана-Батиста Гиара де Сервинье «Звонки, или Мемуары маркиза де ***». Покупка манускрипта обошлась ему всего лишь в 300 ливров, и издание, отпечатанное тиражом в полторы тысячи экземпляров, должно было помочь залатать дыру в финансах. К несчастью, Гиар де Сервинье был арестован, и Клузье, спасая собственную шкуру, пришел с повинной к генерал-лейтенанту полиции, который обещал избавить типографа от наказания при условии, что тот сдаст весь тираж. Но Клузье все-таки утаил 300 экземпляров, чтобы потом продать их из-под полы. Слух дошел до полиции, и Клузье скрылся, оставив дело на сына. Дочь типографа бежала из дома еще раньше с театральной труппой из Лилля. В дальнейшем к ней присоединился отец и стал суфлером — это было последнее, что удалось узнать д’Эмери о Клузье.
Такие сюжеты, как будто взятые из плутовского романа, встречаются не столь часто. Обычно рапорты кратки, прозаичны, и в случаях, когда речь идет о тех, кто трудился в поте лица и добился успеха, сугубо позитивны. Д’Эмери упоминает несколько основателей коммерческих династий, которые (в переносном смысле) пришли в Париж «в деревянных башмаках». Женившись на вдовах мастеров, они получали доступ в индустрию, а дальнейшее зависело уже от их собственного упорства. Мир книготорговцев и типографов, несмотря на жесткую корпоративную структуру, находился в постоянном движении, во многом под воздействием экономических факторов. Членство в Гильдии давало официальный статус («qualité» или «état») и право печатать и продавать книги, но не гарантировало дохода. Одни богатели, у других ничего не ладилось: им приходилось отказаться от собственного дела и наниматься к другим мастерам. Д’Эмери фиксировал полдюжины подобных случаев, когда мастера работали на чужих складах или в типографии, плечом к плечу с обычными подмастерьями. При этом они не лишались своего социально значимого и экономически ценного статуса. Так, по замечанию д’Эмери, вдова Этьена Ошеро вышла за него «только ради статуса». Еще более печальна история Жана-Пьера Оклу: «Неудачник и бедняк, старый и больной, он оставил работу. Но затем женился на женщине, известной как Большая Жавотта, книгоноше, вышедшей за него только ради статуса. С тех пор она обзавелась прилавком на набережной Жевр, где торгует запрещенным товаром. О ней идет дурная слава, она бесит своего мужа и часто с ним дерется». В отличие от официальных книгонош — они носили медные бляхи, обозначавшие их законный статус, и их число было ограничено
Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.