Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр. соответствовавшие ценностным системам церкви и государства[92]. Все они удостоились цензурного разрешения и многие из них были проводниками традиционной религиозной культуры, классического образования и культа «великого века» Людовика XIV. Конечно, запрещенные сочинения продолжали продаваться из-под полы. Д’Эмери, профессионально занимавшийся их отловом, отмечал, что в Париже были подпольные типографии и что уважаемые издатели порой не брезговали «каштанами». Однако в основном запрещенная литература печаталась за пределами Парижа и Франции. Как показывают отчеты инспекции, парижские издатели предпочитали не рисковать и выпускали безопасные сочинения, защищенные привилегией.

У самых деятельных издателей было свое место на карте Парижа. Многие держали лавки рядом с улицами Сен-Жак и Матюрен (теперь Соммерар); над входами висели кованые металлические вывески, которые, проржавев, время от времени падали на головы пешеходам. В 1761 году было выпущено распоряжение «сбрить» все висячие вывески и заменить их рисованными изображениями на фасаде[93]. Как свидетельствуют отчеты, книги, которые печатались в мае 1769 года, были заказаны небольшой группой книготорговцев — всего двадцатью девятью из двухсот одиннадцати, — чьи семейства были тесно связаны друг с другом браками, ученичествами и совместными проектами[94]. Например, Жан Десен действовал примерно так же, как современные издатели: у него не было собственных типографских станков; в 1769 году он отдал в печать девять книг в пять разных типографий. Два издателя-типографа из династии Эриссан вели дела с большим размахом. Жан-Тома Эриссан, адъюнкт и впоследствии синдик Гильдии, был владельцем одной из самых крупных типографий Парижа. Она располагалась на улице Сен-Жак под вывеской «У Сен-Поля», имела 11 печатных станков и 45 работников. В 1769 году у него в работе было 12 книг: десять он печатал для других издателей, одну для себя (издание Библии), и еще одну — религиозный трактат «Брачный кодекс» — для родственника, Клода-Жана-Батиста Эриссана. Типография последнего располагалась неподалеку, на улице Нев-Нотр-Дам под вывеской «У трех добродетелей». Она была почти такой же крупной (девять печатных станков) и в этот момент печатала четыре книги, в том числе восьмитомное издание «Историко-военной хронологии» чиновника Военного министерства по фамилии Пинар, которое выпускал сам Клод-Жан-Батист.

Влиятельные мастера не только заказывали издания и печатали их друг для друга, но нередко участвовали в совместных предприятиях. Так, 19 книг было выпущено Компанией — очевидно, Компанией ассоциированных издателей, то есть группой книготорговцев, которые совместно владели привилегиями или долями привилегий. Проследить ее историю затруднительно, но это наименование появляется на страницах книг еще в XVII веке[95]. В 1769 году Компания печатает в основном религиозные сочинения (молитвенники, моральный трактат, книгу о каноническом праве, труд о Библии), а также произведения Вергилия и Расина, которые пользуются постоянным спросом.

Итак, наш краткий обзор деятельности книготорговцев и типографов, отразившейся в двух собраниях документов — записях инспектора д’Эмери и отчетах официальных представителей Гильдии, позволяет сделать ряд выводов общего порядка[96]. Монополия Гильдии, закрепленная кодексом 1723 года, в реальности отдала книжную индустрию в руки малочисленной олигархической элиты. В книжном деле господствовало несколько десятков мастеров, тесно связанных друг с другом семейными узами и профессиональными отношениями; выпускали они нормативные сочинения по религии и истории, произведения античных классиков, труды по медицине, праву и изящной словесности. Все эти книги были одобрены цензорами, многие уже прошли через ряд более ранних изданий и, по-видимому, давали достаточный доход при минимальном риске. 300 печатных станков и 850 работников парижских типографий печатали почти исключительно этот ассортимент, а также разную сиюминутную продукцию и «городские» заказы. Однако, несмотря на преимущественный консерватизм, индустрия не исключала новизны. Благодаря легальной лазейке — «негласным разрешениям» — в печать попадали оригинальные сочинения, такие как постоянно переиздававшаяся «Новая Элоиза». Синдик Гильдии и один из самых влиятельных ее членов, Ле Бретон, организовал публикацию «Энциклопедии» и даже выпустил крайне смелое «Письмо о слепых» Дидро, притом что основу его благополучия составляла привилегия на «Королевский альманах», и д’Эмери отзывался о нем с похвалой.

Напротив, тот же д’Эмери не сказал ни одного доброго слова о тех немногих издателях, кто, как Жан-Огюстен Гранже, спекулировал на запрещенной литературе. Их было мало, и они являлись скорее исключением из правила, поскольку такого рода промыслом занимались не типографы, а книготорговцы, причем низшего разбора. Как свидетельствуют отчеты, в парижских типографиях печатались преимущественно конвенциональные, разрешенные сочинения, которые выпускались немногочисленной издательской элитой.

Книги не признают границ. Их циркуляцию невозможно ограничить пределами государства, религии, культуры или другими барьерами. Как убедились поколения палачей, столетиями казнившие их огнем, книги плохо горят, что отнюдь не является залогом их прогрессивного характера. В них встречается все, от вульгарности до утонченности, и распространяемые ими идеи и эмоции разлетаются по всем направлениям. Как указывал Дидро в своем меморандуме Сартину, в 1763 году ставшему главой Дирекции книготорговли: «Расставьте, сударь, вдоль наших границ солдат, вооружите их штыками, чтобы они могли отгонять от нас все опасные книги, какие только появятся, но эти книги, простите за выражение, проскользнут у них между ног или перелетят через головы и все равно до нас дойдут»[97].

Дидро знал по опыту, что в XVIII столетии франкоязычные книги проникали во Францию поверх всех границ[98]. От Амстердама к Брюсселю, через Рейнскую область и Швейцарию тянулась «Урожайная дуга» издательских домов, заканчивавшаяся в папских владениях в Авиньоне. Французский уже заменил латынь в качестве международного языка, европейцы из разных стран читали французские книги[99], которые к 1750 году в основном печатались за пределами Франции. Далее на примере Швейцарии мы подробно разберем, как работала эта индустрия, но прежде, чем рассматривать ее внутреннее устройство, необходимо составить представление об общей топографии французского книжного дела за пределами Франции.

Как можно убедиться (см. карту), крупные производители французских книг концентрировались в нескольких местах: в Голландии это были Амстердам, Гаага и Маастрихт; в Швейцарии — Женева, Лозанна и Невшатель; к ним надо добавить несколько «суверенных» принципатов — Буйон, Льеж и Нойвид. У каждого издательского дома была во Франции своя клиентская сеть; многие, кроме того, снабжали книготорговцев по всей Европе, а часть ориентировалась на рынки Германии. Помимо крупных издателей, как правило владевших не только книжными магазинами, но и собственными типографиями, в межграничной торговле участвовали многочисленные посредники, владельцы перевалочных складов и контрабандисты. Более того, тень от «Урожайной дуги» падала на территорию Франции, поскольку французские книготорговцы из приграничных областей охотно сотрудничали с иностранными издателями. Они не только помогали доставлять книги в страну, но порой вкладывали деньги в совместные издания, а при возможности сами занимались пиратством. Их число исчислялось десятками. Согласно «Альманаху книготорговли» за 1781 год, в Руане работало 40 книготорговцев и типографов, в Лилле — 12, столько же в Меце и в Страсбурге, в Безансоне — 16, а в Лионе, одном из крупных центров книжного пиратства, — 43[100]. Огромное количество контрафакта производилось на юге, в Авиньоне, поскольку это был папский анклав. Иными словами, карта не отражает всей полноты картины, давая лишь

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.