Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр. Бубер отступил, продолжив спекулировать на других проектах и наращивать неподъемные долги. В декабре 1782 года он почти завершил десятитомную перепечатку «Истории обеих Индий» Рейналя, но кредиторы и полиция нагрянули к нему до того, как был готов тираж. Ему удалось скрыться, избежав заключения в долговую тюрьму, но он был полностью разорен. По сведениям, полученным Типографическим обществом Невшателя от одного брюссельского книготорговца, Бубер прихватил с собой гравюры к «Истории» Рейналя и оставил более чем 300 тысяч долгов: это было «крупнейшее банкротство из тех, что может случиться в книжном деле»[116]. О его дальнейшей судьбе архивы молчат.

Карьеры других брюссельских издателей не столь ярки. Хотя жители города в своей массе говорили по-фламандски, на протяжении XVIII века он постепенно становился все более французским, в значительной степени благодаря влиянию принца Карла Лотарингского, наместника Австрийских Нидерландов с 1744 по 1780 год. Он и габсбургский полномочный министр Карл фон Кобенцль были сторонниками прогрессивной политики и, хотя не дали прибежища Пьеру Руссо, когда тот хотел перенести «Энциклопедический журнал» в Брюссель, на деятельность Жана-Луи Бубера смотрели сквозь пальцы. В 1781 году в городе насчитывалось 20 типографов и 11 книготорговцев, но свидетельств того, что они были всерьез вовлечены в книгоиздание, почти нет[117]. Четверо из них фигурируют в архивных документах Типографического общества Невшателя. По сведениям местного информанта, самыми уважаемыми из них были Дюжарден и Лемер[118]. Оба выражали готовность заказывать книги из Невшателя, однако Общество никогда не вело с ними дел. Вместо этого оно поддерживало связи с более мелкими торговцами, «Делайе и Компанией» и «Виллебоном и Компанией». Дом Делайе торговал сочинениями философов и предлагал поставлять невшательцам новые публикации для пиратских перепечаток, но сам книг не издавал. Три его директора были постоянно настороже, опасаясь французских агентов и шпионов; тем не менее 19 февраля 1785 года они были арестованы за распространение запрещенных сочинений. Одного затем отпустили; по его мнению, арест объяснялся кознями конкурентов[119]. Активы компании, которые он оценивал в 90 тысяч ливров, были конфискованы и распроданы в пользу кредиторов; тем не менее представителю Типографического общества Невшателя не удалось добиться возврата долга в 1409 ливров, и он считал, что компания бесповоротно разорена[120]. Виллебон получал товар из крупных региональных издательских центров и сам печатал книги. У него имелся собственный каталог, в котором были широко представлены запрещенные сочинения. Во время поездки в Остенде в 1782 году он был схвачен полицией и отвезен в Бастилию, где провел четыре месяца. Освободившись, вернулся к прежним занятиям и, по-видимому, продолжал вести дела вплоть до революции[121].

Другие издательские дома на территории современной Бельгии не принимали активного участия в торговле французскими книгами. На закате XVI столетия Антверпен лишился своих лидирующих позиций, и к концу следующего века его окончательно затмили северные центры книгопечатания — Амстердам, Роттердам, Лейден и Гаага. Добившись независимости от Испании после 80 лет борьбы (1568–1648), Нидерланды стали экономической сверхдержавой[122]. Уникальные финансовые институты страны, ее коммерческие связи и налаженная система транспортировки обеспечивали экономическое процветание, которое не обошло и типографов с книготорговцами. Благодаря притоку беженцев-гугенотов они все больше печатали французские книги. Их лидерство в международной книготорговле сохранялось еще в начале XVIII века, поддерживаемое распространением французского языка. Свойственный Нидерландам режим толерантности позволял выпускать книги, которые было немыслимо опубликовать в любой другой стране. Это не значит, что там была свобода прессы: так, в 1762 году Генеральные штаты подвергли осуждению «Эмиля» и «Общественный договор» Руссо, а в 1765 году — его же «Письма с Горы».

Нидерландские провинции и города обладали высокой степенью самостоятельности, а потому ситуация в них существенно разнилась. В целом аристократическая элита — городские регенты — контролировала значительную часть городской жизни, вызывая недовольство среди бюргеров, ратовавших за демократические реформы. Во второй половине XVIII века политическое напряжение неуклонно нарастало, и в 1785 году так называемые «патриоты» попытались захватить власть. Двумя годами позже они были разгромлены штатгальтером Вильгельмом V, принцем Оранским, призвавшим на помощь прусские войска и восстановившим нидерландскую версию Старого порядка. К тому времени золотой век Нидерландов давно закончился. Амстердамская биржа по-прежнему задавала тон в международных финансах, а вот нидерландский торговый флот стал уступать английскому и французскому, хотя еще в конце XVII века в нем было больше судов, чем в них обоих; экономика страны пришла в упадок. В середине века первенство в книжной индустрии перешло к Швейцарии. Но надо учитывать, что разделить голландскую и швейцарскую сферы влияния сложно, они всегда были переплетены друг с другом. Три крупных нидерландских издателя эпохи Просвещения, занимавшихся выпуском французских книг, — Марк-Мишель Рей (Амстердам), Пьер-Фредерик Госс (Гаага) и Жан-Эдме Дюфур (Маастрихт)[123] — были тесно связаны со Швейцарией. Рей родился в Женеве и прошел обучение в Лозанне; семейство Госса имело женевские корни; Дюфур стал ближайшим партнером Типографического общества Невшателя.

Марк-Мишель Рей справедливо считается главным издателем эпохи Просвещения: им были выпущены первые издания многих сочинений философов, не говоря об огромном количестве перепечаток[124]. В отличие от Габриэля Крамера — издателя Вольтера, принадлежавшего к высокообразованной женевской элите, Рей не был интеллектуалом. Его отец, французский гугенот, бежал в Женеву без копейки денег; он сам получил скудное образование, и в 1737 году в возрасте 17 лет был определен в учение к лозаннскому книготорговцу. В 1744 году Рей обосновался в Амстердаме и вплоть до самой своей смерти в 1780 году продолжал вести там дела, но так и не выучил голландский язык. Как и многие амстердамские фирмы, в том числе «Шангион», «Неолм», «Аркстее и Маркус», он занимался торговлей французскими книгами. Исследователей обычно интересуют его отношения с Руссо, оказавшиеся в центре внимания во многом благодаря подготовленному Р. Э. Ли изданию переписки философа и включенным туда материалам. Ли, как и ряд других специалистов, характеризует Рея как дельца, прежде всего думавшего о получении прибыли. Но нельзя отрицать, что между философом и издателем существовала взаимная симпатия[125]. Рей честно платил Руссо за рукописи и финансировал пенсион для Терезы Левассер. Конечно, задним числом гонорары эти кажутся неадекватными: за «Новую Элоизу», которая стала одним из главных бестселлеров века, за один год принесла Рею 10 тысяч дохода и разошлась в десятках — по большей части пиратских — изданий, Руссо был выплачен 2161 ливр. Тем не менее переписка между автором и издателем свидетельствует о «собачьей преданности»[126] Рея, который восхищался идеями Руссо, понимал его психологическую уязвимость и неизменно его поддерживал. Рей попросил философа стать крестным отцом одной из его дочерей, и тот отнесся этому с полной серьезостью.

К 1765 году спрос на сочинения Руссо вырос до такой степени, что, несмотря на опасности, сопряженные с распространением запрещенных книг, некоторые парижские книготорговцы не могли устоять перед искушением на нем подзаработать. Пьер Ги, управлявший парижской фирмой вдовы Дюшень, попытался подбить Аркстее на пиратскую перепечатку выпущенных Реем оригинальных изданий трактата «Об общественном договоре» и «Письма Кристофу де Бомону». Аркстее немедленно сообщил об этом Рею,

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 141 стр.