Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения - Роберт Дарнтон

Действительно, заграничные издательства плотным кольцом окружали Францию, которая оставалась для них главным рынком сбыта, притом что они снабжали французскими книгами торговцев по всей Европе. Учитывая еще и авиньонских типографов, можно с большой степенью вероятности утверждать, что своей продукцией пираты могли заполонить все прилавки королевства[149]. Общее количество контрафактных изданий, судя по всему, гигантское, невозможно оценить из‑за отсутствия статистики. В 1764 году Дирекция книготорговли провела обширное обследование, которое показало, что пиратские издания были повсюду, причем в больших количествах. Из Лиона, Тулузы, Монпелье, Безансона и других провинциальных столиц интенданты и их подчиненные докладывали, что на местных книжных рынках господствуют дешевые контрафактные издания. Миромениль, в те годы отвечавший за книжную индустрию Руана, писал, что высокая цена парижских книг с привилегиями вынуждает провинциальных торговцев полагаться исключительно на поставки пиратской продукции: «Большинство провинциальных книготорговцев продает только пиратские издания»[150]. Этот вывод подтверждает более раннее свидетельство из Лиона: «Наши книготорговцы полностью полагаются на пиратские перепечатки книг»[151].

Ключевой эдикт из тех шести, что были приняты 30 августа 1777 года, объявлял пиратство важнейшей проблемой, которую можно решить лишь за счет реорганизации всего издательского дела и книжной торговли. Власти, как мы уже убедились, отдавали себе отчет в том, что пиратские издания составляют львиную долю ассортимента провинциальных книжных лавок и что их конфискация приведет к разорению большого числа книготорговцев. Поэтому они легализовали все находившиеся во Франции контрафактные издания, при условии что они будут проштампованы синдикальными палатами книготорговых гильдий. До нас дошли документы восьми синдикальных палат из двадцати. Хотя среди них нет данных по крупнейшим палатам (лионской и руанской), а члены парижской Гильдии отказались исполнять эдикты, тем не менее имеющиеся материалы свидетельствуют о гигантском размахе предприятия: всего было проштамповано 387 тысяч томов из 118 книжных лавок, то есть приблизительно 2450 разных изданий[152].

Дебаты вокруг реформы 1777 года подтверждают первостепенную важность пиратства для всей книжной индустрии. И противники, и сторонники эдикта из числа книготорговцев сходились на том, что провинциальный рынок заполонен контрафактными изданиями. Как подчеркивал Жан-Батист-Антуан Сюар, даже у сторонников эдикта пиратской продукции было столько, что ее совокупная стоимость превосходила стоимость всех законно выпущенных парижских книг. По его оценке, на складах французских книготорговцев лежало примерно 6 миллионов экземпляров контрафакта, а в целом за последние 20 лет их было напечатано около 30 миллионов: больше, чем численность всего населения Франции. Пиратские издания есть в каждой провинциальной книжной лавке; они печатаются более чем на двух сотнях печатных станков, «расположенных вдоль французских границ, в Женеве, Лозанне, Ивердоне и проч.». Публикация пиратского издания обходится швейцарцам на 30–40 % дешевле, чем парижанам. Порой одно и то же сочинение печатается в десятке мест и по дешевке продается по всей Франции. «Откровенно говоря, пиратству подвергается все, как большие сочинения, так и мелкие; ничего неприкосновенного не существует», — писал Сюар. Количество контрафактных изданий не позволяет правительству их запретить. Единственный выход — узаконить уже существующий запас и принять новые меры по предотвращению его дальнейшего пополнения из‑за границы[153].

Повсеместное распространение пиратских изданий подтверждали не только сторонники эдикта, но и парижские издатели. «Любая минимально успешная книга немедленно становится предметом пиратства», — жаловались они в одном из многочисленных обращений к королевскому совету. По словам сочувствовавшего им памфлетиста, «такова судьба, ожидающая любую хорошую книгу». Другой утверждал, что книжные пираты — «истинные разбойники, наводнившие Францию контрафактными изданиями». Но, используя те же количественные оценки, что и их провинциальные собратья, парижане приходили к прямо противоположному выводу. По их мнению, легализация торговли контрафактом (пусть временная и ограниченная уже имеющимися запасами) была ошибкой; этот промысел необходимо уничтожить на корню. В противном случае такая мера пойдет на пользу провинциальным торговцам, но в перспективе обернется всеобщей экономической катастрофой[154].

К этому ставшему традиционным доводу парижане, защищая свои интересы, прибегали на протяжении многих лет. Так, в 1759 году, почти за два десятилетия до эдиктов 1777 года, они составили меморандум, где жаловались: «Нет ни единой нашей книги, которая, в случае малейшего успеха, не подверглась бы пиратскому воспроизведению»[155]. А в 1763 году Пьер Ги (глава издательского дома Дюшень, организовавший пиратское издание Руссо в Амстердаме) подал в Дирекцию записку, в которой сетовал на то, что заграничные пираты превратили книжное дело в «самый жестокий разбой и их вседозволенность не знает границ». Каждый год они совершают набеги на французский рынок, похищая сотни тысяч книг[156]. Четыре года спустя Ги оказался в Бастилии за сотрудничество с теми самыми пиратами, которых он ранее обличал. В другой записке, вероятно сочиненной для того, чтобы задобрить полицию и выйти на свободу, он описывал механику незаконной торговли с точки зрения ее участника. По его словам, книжная коммерция есть «сплошное пиратство […]. Эти люди выпускают книги ярдами, как каменщики возводят здания»[157].

Эта мысль проходит красной нитью через многочисленные записки, петиции и конфиденциальные рапорты. Хотя парижские и провинциальные книготорговцы выступали за прямо противоположные решения проблемы пиратства, ее причины споров не вызывали. Полувековой расцвет книгоиздания на «Урожайной дуге» привел к тому, что Франция была завалена дешевыми книгами, что не могло не оказывать влияния на издательское дело в целом. Один лионский торговец писал об этом как о чем-то само собой разумеющемся: «Торговля пиратскими изданиями стала для нас необходимостью»[158].

Французские власти не могли остановить этот книжный поток, но, безусловно, пытались ему противостоять, о чем свидетельствуют как эдикты от 30 августа 1777 года, так и более поздние меры, порой вполне успешные. Патрулирование границ, досмотр поставляемых грузов и рейды по книжным лавкам — все эти шаги сказывались на книжной индустрии «Урожайной дуги». К счастью, сохранилось достаточно документов, чтобы можно было оценить их эффективность в последние годы Старого порядка. Точкой отсчета этой истории служит шестой эдикт 1777 года, требовавший проштамповки всех пиратских изданий в синдикальных палатах.

Корреспонденция Типографического общества Невшателя свидетельствует о том, что по всей Франции книготорговцы ринулись сдавать контрафакт на штамповку: исполняя требование эдикта, они тем самым легализовали значительную часть своего ассортимента. Некоторые срочно заказывали новые поставки из Невшателя, чтобы до истечения срока амнистии успеть увеличить запас пиратской продукции. Несмотря на громоздкость процедуры и спешку, штамповка, безусловно, была выгодна провинциальной книготорговле. А налагаемый эдиктом запрет на дальнейшие поставки контрафактной продукции оказался столь же малодейственным, как все предшествующие попытки победить пиратство[159], тем более что новый кодекс не дал провинциальным книготорговцем ничего, что могло побудить их отказаться от столь прибыльного занятия. В итоге все вернулось на круги своя: заграничные издатели производили дешевый контрафакт, а