История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Кроме того, три департаментских администратора, Гарнье, Левельяр и Демоторт, были назначены комиссарами для обобщения сведений, полученных от муниципальных чиновников и караульных офицеров, а также всех собранных сведений, чтобы представить общий доклад совету. Наконец, и сам министр внутренних дел был приглашён содействовать поиску истины и дать необходимые разъяснения[26], в частности относительно открытия королевских ворот, давших проход захватчикам замка.

Всё более энергичная позиция департаментской власти, мало симпатичная позиция значительной части генерального совета коммуны, наконец, распоряжения Национального собрания побудили Петьона дать объяснения в записке, которая была немедленно обнародована. Эта записка была озаглавлена: «Поведение мэра Парижа в связи с событиями 20 июня 1792 года»[27]; она начиналась словами:

«Поскольку самые оскорбительные подозрения, самые гнусные клеветы непрестанно окружают меня, я должен дать правдивый отчёт о поведении, искажённом злонамеренностью и интригой. Это поведение существенно связано с поведением муниципалитета, ибо я не отделял себя от него, мы действовали заодно, и, лучше сказать, действовал весь корпус в целом».

Так, чтобы снять с себя ужасную ответственность, Петьон хотел разделить бремя её на плечи всех, кто его окружал. Однако, как мы показали, генеральный совет не был собран ни накануне, ни в самый день; и если муниципальный совет был собран в последний момент утром 20-го, то приглашения были разосланы таким образом, что на заседание смогли явиться только друзья Петьона.

Бесполезно следить шаг за шагом за странным рассказом мэра. Тот, который мы дали, оказывается в некоторых отношениях его подтверждением, но во многих других — прямым отрицанием. Достаточно сказать здесь, что в этой апологии всё, что казалось необъяснимым, объясняется, по-видимому, наилучшим образом. Если мэр нарушил энергичные рекомендации департаментской власти, то потому, что он был вынужден к тому обстоятельствами, и он сумел — чудесное искусство! — дать совершиться запрещённой манифестации, не вводя в противоречие муниципалитет, который разрешал, и генеральный совет коммуны, который запретил. Именно исключительно благодаря его благоразумной политике всё могло пройти мирно до половины четвёртого; если затем королевская резиденция была захвачена, это никоим образом не его вина; ему не приходится нести последствий бездействия командующего, обязанного охранять замок и позволившего открыть ворота. Предупреждённый о преступлении в тот самый момент, когда, по своей простоте, он был убеждён, что день закончен, он бросился к Тюильри. Станут ли намекать, что его речь там не всегда была вполне определённой, что он долго колебался, прежде чем приказать толпе удалиться; он ответил бы, что его манера действовать и говорить была самой достойной и наиболее соответствовавшей обстоятельствам. Этот образцовый магистрат, вечно довольный собой, завершает своё апологетическое объяснение, взойдя, как Сципион, на Капитолий:

«Ни один гражданин не получил ранения среди этого великого брожения. Вот величайшая похвала муниципалитету. Возблагодарим Всевышнего!»

Пока таким образом между муниципалитетом и департаментом завязывалась борьба, которая с переменным успехом должна была длиться до полного уничтожения одной из этих двух властей, Национальное собрание, раздираемое правой и левой, принимало одно за другим меры тем более опасные, что они подрывали авторитет, который следовало бы укрепить, и поддерживали ультрареволюционные страсти, которые следовало бы подавить. Следует, впрочем, признать, что тогдашние министры, слабые, нерешительные, лишённые нравственного авторитета, без опыта в делах, не проявили ни энергии, ни уменья, которые были бы необходимы, чтобы придать новую силу конституционной партии. За исключением, возможно, министра внутренних дел Террье-Монсьеля, всегда согласного с департаментом, они делали вид, что они ещё более бессильны, чем на самом деле; казалось, они складывали руки перед анархией, ожидая, что чрезмерность зла принесёт положению его роковое исцеление.

На следующий же день после заседания, на котором было отвергнуто предложение Мерлена (из Тионвиля), Национальное собрание по предложению двенадцати приняло (22-го) единогласно декрет, предписывающий министрам отчитаться о том, что они сделали относительно двух предметов, постоянно стоявших на очереди во всех умах:

1-е. Необходимость прекратить религиозные смуты;

2-е. Настоятельная необходимость разместить резервную армию между границами и Парижем.

По внешности, это требование было вполне конституционным. В сущности, это означало нападение на два вето, наложенные монархом на законы о неприсягнувших священниках и о формировании под Парижем лагеря федератов; это означало до некоторой степени одобрение желаний, столь грубо выраженных парижской чернью в Тюильри; это означало возвращение окольным путём к тому, что предлагали Мерлен и Кутон.

Чтобы пробить брешь в сопротивлении исполнительной власти, левая опиралась на адреса, исходившие от нескольких департаментов, которые, все предшествующие 20 июня, были полны жалоб на отставку патриотических министров и на то, что Людовик XVI впервые воспользовался единственной сколько-нибудь важной прерогативой, оставленной ему Конституцией.

Эти адреса служили предлогом вожакам парижской демагогии, чтобы обнародовать другие, ещё более ясные и ещё более неистовые. Они распространяли по всем секциям Парижа и всем муниципалитетам королевства постановление секции Ломбардцев, которое, мало заботясь о королевском вето, приглашало департаменты посылать вооружённых представителей на федерацию 14 июля и придавало набору, требуемому Серваном, тот мятежный характер, который он действительно должен был иметь.

«Братья всех департаментов, — говорила секция Ломбардцев, — нам уже не дозволено надеяться, что вы придёте оказать нам, против наших многочисленных врагов, помощь вашего оружия. Но никто не имеет права помешать вам возобновить с нами эту федерацию 14 июля 1790 года, оставившую нам столь сладостные воспоминания. И когда же было более необходимо теснее сплотиться вокруг алтаря отечества, чтобы повторить там наши клятвы свободе, чем в эти дни кризиса, когда столько лицемерных негодяев объединяются, чтобы у нас вскоре не осталось ни свободы, ни отечества?

Братья всех департаментов, торопитесь; выберите в каждом округе двадцать пять ваших сограждан, пусть они поспешат; и не сомневайтесь, что другие секции Парижа, которым мы сейчас же сообщим это обращение, не будут оспаривать у нас чести принять их, приветствовать их. Приходите; быть может, увидя нас собравшимися, тираны почувствуют страх или угрызения совести.

Друзья и братья, мы не говорим вам о насущных опасностях общественного блага. Как переменились для нас времена! Полчища наших врагов растут день ото дня. Каждый день увеличивается их дерзость и их число; оно кажется огромным; оно нам неизвестно. Если бы ещё это единство, которое составляло нашу силу!.. Рассчитывайте, однако, на наше мужество, друзья, не отчаивайтесь за людей 14 июля; в час, когда они не смогут победить, они сумеют умереть»[28].

Декрет от 22 июня, обязывая министров высказаться о формировании лагеря и о религиозных смутах, втягивал их на ту