Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман
Имена философов, по сей день прочно закрепившихся в текстах, выражают межпоколенческий процесс возобновления и возрождения, который черпает свою автономию из им же обеспеченной когерентности. Но как таковая, как связанное с притязанием на автономию усилие духа, она должна открыться данностям того или иного настоящего. «Философия, – гласит одно из важнейших высказываний Эрнста Кассирера, – не может строиться в пустоте». Она не существует самодостаточным умственным образованием, чья связь с реальностью человеческой жизни возникает случайно. Философия живет готовностью к диалогу тех, кто в свое время и на своем месте обращается к запасу философских слов и предложений, обновляет их и наполняет жизнью.
В таком ключе Рафаэль и создает портрет философа, находящего средства и пути осознать господство мнений и поколебать их бесспорность.
Кто философствует таким образом, тот бросает вызов укоренившейся картине мира. Тот понял (уже этим одним расшатывая привычные убеждения), что об истине невозможно сказать ничего более точного, не отрицая ее. Тот оставляет свободным место для истины. Сказать и допустить, что ты не обладаешь истиной, не означает утверждать, что ее нет. Напротив: поскольку она продолжает существовать ориентиром мышления, философы могут понимать себя как представителей мудрой позиции, стремящейся избегать того, что подчиняет мышление сиюминутным интересам, ограничивая его свободу.
6Общим достоянием Античности была идея, что философское мышление служит рефлексии, что оно способствует самообладанию и укрепляет человека перед лицом невзгод на пути постижения мира. Испытанием этой задачи считался час смерти: необходимость умирать и знание о том, что смерть настигает не человеческий род и не конкретно тебя, но каждого отдельного человека без исключения.
Диогеновская версия ars moriendi[17] опирается на эту мысль. Соответственно, она далека от христианского искусства умирания, предполагающего смирение с неизбежным и с волей Божьей: пойти на зов, отпустить, довериться. У Диогена не так: момент собственной кончины он превращает в последнее испытание человеческого самоопределения, в который даже в этот момент не может вмешаться никакая сила. Говорят, он сам избрал себе час и способ смерти, задержав дыхание.
За стеной
Франсуа-Андре Венсан
Алкивиад, беседующий с Сократом (фрагмент)
1776
Музей Фабра, Монпелье, Франция
С подходящего ракурса понятие вносит ясность в обстоятельства. В обществе, которое устанавливает свои догматы и идеалы в качестве нормы, аутсайдером становится тот, кто нарушает систему норм.
1Появление данного конкретного типа, типа аутсайдера, было связано с особыми условиями. В первую очередь требовался особый оценочный взгляд, умевший считывать знаки и позволявший отделять «мы» от «других», нас от них, а также, в более образной версии, «внутри» от «вовне». Схема такого различения оказалась базовой.
Однако ее было недостаточно, чтобы породить аутсайдера. Следовало добавить характерное для современности условие имманентности: объединение социальных единиц в целостное общество, над которым более нет никакой инстанции, которой оно могло бы делегировать ответственность за себя, то есть в такую форму общества, чье устройство оно само мыслит универсальным и потому не имеющим альтернативы.
Живым выражением такого самопонимания выступило большое, политически устроенное «мы». С тех самых пор эта размытая и спорная, но всегда доступная инстанция большого «мы» претендует на право решать вопрос о принадлежности: решать, кто войдет в ядро им же воплощаемого общества, а кто останется «другим».
Однако некогда установленная имманентность социального, его тотализация и скрещение с политикой оказались неустойчивыми. Некоторые из тех, кто теперь оказался в стороне, довольно рано поняли, что присвоенная им позиция таит в себе возможности – возможности в том числе и главным образом для них самих. Они отредактировали автонарратив «мы» и переменили лояльность. К примеру, Жан-Жак Руссо попытался обойти неизбежность заметности для других и с помощью противоположного визуального послания (см. с. 40) вернуть власть над собой и своим образом.
Ответ Руссо на игру взглядов заключался в том, чтобы через слово и образ создать собственный портрет, который был бы достаточно живым и убедительным, чтобы избавиться от ярлыков со стороны утвердившихся элит, мнивших, что они знают его лучше него самого.
Впрочем, еще только формирующееся постреволюционное общество модерна и само не было довольно последствиями исключения. Реальность вытеснения по сей день явно противоречит как идее толерантности, так и добровольному обязательству не допускать ничьей оторванности от общности.
Недовольство, которое до сих пор вызывает наличие аутсайдеров, и возмущение, которое само их существование провоцирует в стремящемся к сплоченности обществе, проистекают из трудностей в поисках баланса между этими двумя интересами, между включением и исключением. Современное общество в разладе с самим собой. Оно взывает к единству, но в то же время ради самого этого единодушия вынуждено прибегать к мерам, противоречащим высокому идеалу.
Более того, оно вынуждено наблюдать, как тут и там продолжают появляться отдельные люди, заявляющие, что их лояльность принадлежит не ему, обществу как общности, а тому «не-знаю-чему», что со времен афинской Античности зовется этосом или, без нравоучительного привкуса более поздних времен, добродетелью, тому, как пишет Платон в «Законах» (см. 687e), «что прекрасно и что справедливо»[18].
В объявлении лояльности, сознательно принимающем и отклонение, и разрыв, уже слышна позиция, которую на пороге модерна подхватит Жан-Жак Руссо и выразит в формуле, актуальной по сей день: по крайней мере не такой, как они. Девиз позднего просветителя достаточно широк, чтобы вместить все варианты эксцентричности, которые конформистскому, согласованному с самовосприятием общества «Будь хорошим!» противопоставляют решительное «Будь другим!».
Очевидно, что свое особое положение с самого начала осознавали, в частности, философы. Они обнаружили эксцентричность собственного социального положения, нашли для него образы и включили их в свое самосознание.
Учитывая исторические предпосылки, нет нужды, подобно Гюнтеру Андерсу и другим, заходить так далеко, чтобы в принципе называть философов аутсайдерами. В рамках данного эссе, посвященного фигуре аутсайдера, достаточно заметить, что уже в самых ранних описаниях философской ситуации было сказано существенное о том, что намного позднее оказалось характерным для этой фигуры и ее положения.
Уже греческий философ Антисфен (444–368гг. до н.э.), к которому, как говорят, Диоген присоединился сразу по прибытии в Афины, подчеркивает конфликт между этосом и политикой. До нас дошло его кредо, согласно которому подтверждаемый его опытом «закон добродетели» предпочтителен перед «законами государства». Самопровозглашенный последователь Сократа принимает и явно одобряет обособленное положение философа, которое Рафаэль потом изобразит в «Афинской школе». «Мудрец,– говорил Антисфен,– сам себе довлеет»[19].
Эта мысль, если назвать лишь одну из промежуточных остановок, вдохновила риторическую мощь Послания к галатам, в котором Павел призывает христиан уверенно противостоять мирским властям и не отступать от своего дела – дела веры. Несколько поколений спустя эта фраза, обновленная и адаптированная к изменившейся ситуации, появляется на исходе XVIII века, непосредственно и резко бросая вызов ажитации вокруг