Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

«Мне достаточно самого себя» – так звучит актуальная версия философского самоописания в восьмой «прогулке» Руссо: Je me suffis à moi-même.

Суть такого самопонимания не постигнуть до конца, если не учитывать веру в безусловную способность добра вести к согласию.

В сфере межличностных отношений добро конкретизируется как этос. Этос, в свою очередь, в равной мере включает в себя мораль и культуру: нравы и обычаи, жизненные правила и устои. Горизонт ожиданий подтверждается изречениями семи мудрецов, возникшими в VII и VI веках до н.э. Они облекают в слова правила благоразумия и придают им форму, рассчитанную на вечность: соблюдай меру, управляй гневом, познай себя.

Характерен минимализм этих сентенций, этих девизов и формул. Наставления античных учений об искусстве жизни не декламируют требований, которые, уповая на прогресс, шли бы вразрез с существующим порядком. Они доводят до сознания идеи, самоочевидные для каждого, кто познал жизнь. Мудрость говорит из богатства опыта, а значит, чтобы убедить, ей не нужно ни быть оригинальной, ни иметь политическую подоплеку. Она находит отклик, потому что средняя степень абстракции ее изречений без труда поддерживает связь с реальностью прожитой жизни.

Досократики, в том числе Фалес (625–545гг. до н.э.), считали жизненную значимость этих правил и советов доказательством того, что все вещи в мире упорядочены разумно и что между формами знания и жизненным опытом существует глубокая гармония. Они были уверены, что мир не только имеет, но и есть порядок – именно так греческие философы говорят о нем: как о космосе.

Западное мышление начинается с попытки понять и описать эту вневременную природу вещей, отвечающую за принадлежность человека к его миру.

Однако разъяснение оказалось шагом, нарушившим среднюю меру абстракции философского изречения, жест обобщения и передачи фундаментальных идей. То, что возникло из намерения понять взаимосвязь естественного порядка,– как говорит Платон, «возвышенные помыслы и охват мысленным взором целокупного времени и бытия»[20] («Государство», 486a) – вне мира ученых казалось столь же самонадеянной, сколь и легкомысленной попыткой выйти за пределы данности, рискуя целостностью миропорядка.

Два столетия спустя Платон описал решающий для истории познания выход за порядок ближайших вещей как событие, роковым образом оборвавшее связь между теоретическим постижением вещей и эмпирическим пространством окружающего мира.

Чтобы подчеркнуть впечатление заносчивости, которое в результате этого разрыва могло вызывать философское мышление, Платон дает слово своему учителю Сократу, который в диалоге «Теэтет» обращается к басне Эзопа и вплетает в нее персонажа Фалеса. Этот новый, переложенный на притчевую форму Фалес уже не выступает представителем мудрости, умеренный язык которой выражает опыт многих. Он предстает философом, вышедшим за рамки бесспорности человеческого мироотношения и в этом смысле ставшим проблематичным, трудным в глазах своего окружения.

Сократ сгущает сюжет этой притчи до прототипа или скорее даже до драмы философского существования. Он рассказывает (174a–175b), что когда Фалес, «наблюдая небесные светила и заглядевшись наверх, упал в колодец, то какая-то фракиянка, миловидная и бойкая служанка, посмеялась над ним, что-де он стремится знать, чтó на небе, того же, что рядом и под ногами, не замечает»[21].

За изложением событий следует комментарий: «Эта насмешка относится ко всем, кто бы ни проводил свой век в занятиях философией. В самом деле, от такого человека скрыто не только, что делает его ближайший сосед, но чуть ли и не то, человек он или еще какая-то тварь. <…> Во всех этих случаях такой человек бывает высмеян большинством, которому кажется, что он слишком много на себя берет, хотя не знает простых вещей и теряется в любых обстоятельствах».

Иллюстрация XVIII в. к «Басням» Жана де Лафонтена

Притча о Фалесе раскрывает социальную непринадлежность как фундаментальный опыт философствования. Бесчисленные заимствования и аллюзии привели к тому, что философское мышление до сих пор сопровождается прояснением того, что оно есть, чего хочет и что может.

В совокупности все эти самокомментарии философии, вызванные нарративом басни о Фалесе, складываются в предысторию аутсайдерства – аутсайдерства, просвещенного о себе самом и признанного неизбежным.

Сократовская версия притчи сохраняет классическую структуру ее повествовательной формы. Разворачивается яркая сцена, ведущая к моральной квинтэссенции, в данном случае – к свидетельству рассказчика о себе самом.

Сам выбор такой формы был новаторским решением. В отличие от Нового времени, философия не предстает умозрительным построением или системой, которую в принципе может воздвигнуть любой, кто владеет методом (в Новое время такой путь выведет философию в науку). Философия предстает независимой, следующей собственным импульсам формой мышления, которая выражается в особом корпусе текстов и, кроме того, как габитус: как способ жить своей жизнью, занимаясь мышлением ради него самого и тем самым отличаясь от других.

Задача придать облик специфически философскому единству мышления и жизни ложится в первую очередь на плечи Фалеса. Представленный у Сократа воплощением философа, он идет по миру, не обращая внимания на «ближайшего соседа».

Игнорируя непосредственное окружение, он упускает из виду восприятие своего поведения другими. Мыслями он где-то не здесь, и это «где-то не здесь», этот обход близости оказывается камнем преткновения. От Фалеса ускользает и то, что происходит, и то, чего от него ожидают.

Не понимает в итоге именно он, философ. Невозмутимо «заглядевшись наверх», он отстраняется от земной жизни. Очевидно, он не замечает ни своей наблюдательницы, ни того значения, которое собственная заметность имеет и для него самого, и для его дела.

Неминуемым образом портрет философа превращается в карикатуру. Басня показывает его таким, каким он кажется тем, кто способен видеть в нем только эксцентрика: того, кто не такой и где-то не здесь.

Такое несоответствие определяет безнадежность ситуации, ее трагичность. Здесь – философ, который, судя по построению сцены, не может выразить и уж тем более объяснить себя окружающим; а там – безымянная представительница нормальности, которой, в полном согласии с тем, что в такие моменты принято говорить, не нужно себя объяснять.

Шаг за шагом сцена приобретает ту однозначность, которая окончательно подтверждается падением в колодец. Философ сидит в ловушке – в ловушке нормативного восприятия, которое давно сформировало свое суждение.

Следуя эзоповскому оригиналу, сократовская трактовка человеку теории противопоставляет персонажа, комментирующего его облик с точки зрения здравого смысла. «Бойкость» этой фигуры, которую Сократ специально подчеркивает, проявляется в остроумии, с которым она сопоставляет увиденное с привычным и помечает его как непристойное. На фоне безучастности философа ей достается легкая победа. Фракиянке нужно лишь озвучить то, что многие, будь они столь же остры на словцо, сказали бы при виде проходящего мимо, безучастного человека.

Реакция фракиянки отображает процессы, которыми социальное устанавливает свое господство. Оно изобретает ситуацию, тем самым задавая, что имеет значение и к чему все сводится. Оно